На дно

Кап... кап... кап... кап...
Из старого, проржавевшего крана неисправной сантехники медленно падали капли воды. Наверное, это был первый единственный звук в этом месте.

Снаружи, конечно, жизнь не молчала: где-то стрекотали кузнечики, ветер перебирал полусухую осеннюю траву, превращая её шелест в тихую симфонию середины октября. Но Аббат ничего этого не слышал.
Он сидел на старом каменном полу, насквозь пропитанном кровью. Спиной опирался на холодную, слегка влажную стену, одну ногу согнул в колене и молча смотрел перед собой.

За единственным окном этого каменного «спортзала» простирался удивительно красивый мир — мир, который никогда не принадлежал Аббату.
Там медленно засыпал закат. Казалось, кто-то смешал густую тёмно-синюю краску с белой, окрасив небо в мягкие холодные оттенки. Высокие зелёные деревья лениво покачивались под вечерним ветром.

Он смотрел туда...
И не чувствовал ничего.

Глаза лишь фиксировали картину. Мозг обрабатывал увиденное и равнодушно выдавал ответ: «Да. Это изображение».
Вот и всё.
Никаких эмоций.

Его ладони, туго перемотанные клочьями бинтов после бесконечных тренировок, которыми он закалял костяшки кулаков, покоились одна на полу, другая — на согнутом колене. Между пальцами этой руки он медленно перекатывал небольшой чёрный камень, найденный где-то неподалёку.

Он и сам не понимал, почему решил оставить его себе.
Может быть... потому что этот камень был таким же чёрным, как его собственная душа?

Как бы там ни было, в этом небольшом осколке с острыми гранями он видел собственное отражение. Часто сжимал его в кулаке, порой настолько сильно, что острый край впивался в ладонь, разрезая кожу.

За это Лана неизменно его ругала...
Если замечала.
Аббат изо всех сил скрывал свои раны от этой девочки. Настолько, насколько вообще был способен.
Иногда ему удавалось каким-то нечеловеческим усилием удержать в горле даже стон, лишь бы она не расплакалась.
Потому что она была единственным человеком, который видел в нём не инструмент.

Она видела подростка.
Видела всю его боль.
Всё его страдание.

Было третье октября...
Этот день Аббат запомнил не как своё шестнадцатилетие.
Он запомнил его как самый спокойный вечер за последние три года.

И теперь Аббат — уже не подросток со свежими, кровоточащими ранами, а взрослый мужчина, чьи мучения навсегда отпечатались шрамами на широких плечах и крепкой спине, — стоял у окна точно так же.
Он оказался здесь ещё задолго до того, как первые лучи солнца коснулись земли.

Тогда вечер был похож на прощание.

Теперь...

Теперь он ждал.

Его взгляд цеплялся за каждого прохожего, отчаянно выискивая среди них одного-единственного человека.

Молодую девушку.

Девушку, чьи волосы напоминали тёплый лесной дом, а глаза были цвета той самой земли, на которой этот дом был построен.

Он искал её...
И не находил.

С каждым часом тревога внутри становилась всё сильнее.
В голове одна за другой рождались картины.
Каждая страшнее предыдущей.
И в тот момент, когда страх достиг своего предела, в дверь постучали.

Аббат мгновенно распахнул её.
Но увидел вовсе не того, кого ожидал.
На пороге стоял незнакомый мужчина, направивший ему прямо в лицо пистолет.

— Привет, Аббат. Знаешь... вживую ты выглядишь куда страшнее, чем на фотографиях, — неприятно растягивая слова, произнёс незнакомец.

Аббат даже не дрогнул.
Лишь тяжело бросил:

— Опусти оружие. Не давай мне повода вывернуть тебе запястье и забрать его.

Мужчина недовольно скривился, но всё же убрал пистолет за спину, засунув его за пояс.

— Давай без лишней болтовни. Ты отдаёшь мне документы, которые тебе передала твоя организация, и я молча ухожу.

Аббат презрительно фыркнул.

— А не хочешь, чтобы я тебе сначала рожу разворотил? — угрожающе шагнул он вперёд.

Незнакомец усмехнулся.

— Мне кажется, это ты не захочешь, чтобы мои люди как следует позабавились с твоей куколкой. Как там её... Эйлин...

Глаза Аббата широко распахнулись.
Мир под ногами словно содрогнулся.

— Что... ты несёшь?!..

В следующую секунду его пальцы уже сомкнулись на горле незнакомца.
И почти одновременно он почувствовал, как холодный ствол пистолета упёрся ему в бок.

— Я могу... нажать на спуск, Аббат... — сдавленно прохрипел мужчина.
— Где она?!

Низкий голос Аббата пробирал до костей.

— Ого... Девчонка и правда имеет над тобой такую власть.
— ГДЕ ОНА?! — взревел он ему прямо в лицо, ещё сильнее сжимая горло.

В ответ незнакомец лишь крепче вдавил ствол ему в рёбра.

— Докумен... ты...

Аббат закипал от ярости.
Всё внутри бурлило.

Как?..
Как?..
Как?!..

Этот вопрос снова и снова бился у него в голове, не позволяя думать ни о чём другом.
Глаза Аббата обещали свернуть ему шею прямо на месте. Но мерзкая ухмылка незнакомца вновь и вновь болезненно напоминала лишь об одном: «Эйлин...»

— Не получишь... пока я не узнаю, где девушка! — процедил Аббат сквозь стиснутые зубы.

Но тот лишь криво усмехнулся.

— Доку... мен... ты...

Его лицо уже налилось багровым от силы, с которой пальцы Аббата сдавливали ему горло. Однако он продолжал упрямо стоять на своём.

— СНАЧАЛА ДЕВУШКА! — взревел Аббат.

В ответ незнакомец лишь сильнее вжал ствол пистолета, причиняя ему боль.
Аббат так стиснул зубы, что боль отозвалась в висках. Спустя мгновение он с яростным рыком отбросил его в сторону.

— ДА К ЧЁРТУ ТЕБЯ!

Как он добрался до той комнаты, сам уже не понимал. Дрожащими от напряжения руками он нашёл проклятые документы и швырнул их ему. Затуманенный яростью разум уже ничего не соображал.

Сейчас в каждой клетке его мозга жила только одна мысль.

Эйлин.

Наверное, ей страшно до смерти. Наверное, она где-то в кромешной темноте. Возможно, связана...
Господи...

Мужчина забрал документы и с довольным видом просмотрел их.
Аббат сорвался.

— Ну?! Говори, где она!

Его кулаки дрожали от бешенства, которое он с невероятным трудом удерживал внутри.
Но незнакомец посмотрел на него совершенно спокойно и насмешливо произнёс:

— Понятия не имею, где твоя девчонка. Скорее всего, сейчас спокойно сидит дома и пьёт кофе.

Будто кто-то со всей силы ударил Аббата прямо под дых.
Раскалённая волна мгновенно прокатилась от головы до самых пят, и всё тело онемело.

— Что?!.. — едва слышно прошептал он.

Уже отходя к машине, незнакомец бросил через плечо:

— Как же легко тобой управлять, когда знаешь твою
ахиллесову пяту. Даже немного жаль тебя.

Он сел в автомобиль и, резко сорвавшись с места, исчез вдали, оставив после себя клубы пыли.

И именно в этот момент появилась Эйлин.

Совершенно невредимая. Живая. Спокойная.
Она недоумённо переводила взгляд то на удаляющуюся машину, то на Аббата.

Он же словно потерял связь с реальностью.
Стоял у распахнутой двери, его кулаки то сжимались, то разжимались, будто он из последних сил удерживал внутри нечто страшное.
И вдруг его взгляд встретился с глазами Эйлин.
Всё происходящее выглядело настолько странно, что девушка невольно остановилась, пытаясь понять, что случилось.

Аббат, не теряя ни секунды, стремительно направился к ней.
Так стремительно, что Эйлин машинально отступила назад.
Но он уже схватил её за запястье и почти силой повёл к дому.

— Что ты делаешь? — удивлённо спросила Эйлин, едва поспевая за ним.
— Идём.
— Да, но...
— Быстрее!

Он даже не смотрел на неё.
Будто существовала лишь одна цель — как можно скорее привести её домой.

Они вошли внутрь. Дверь с грохотом захлопнулась.
Аббат усадил Эйлин на диван, а сам опустился перед ней на корточки, всё ещё крепко удерживая её за плечи.

— Ты... никого не видела?
— Что?.. — Эйлин окончательно растерялась.
— По дороге... кто-нибудь к тебе подходил? Тебя никто не трогал?

Он торопливо, почти лихорадочно осматривал её взглядом, пытаясь убедиться, что она действительно цела. Что на ней нет ни единой царапины.

— Аббат... я не понимаю, о чём ты, — сглотнув, тихо сказала Эйлин.
— Скажи мне, пожалуйста... ты правда в порядке?
— Аббат...
— За тобой... никто не следил?
— Аббат...
— Ты точно ничего не заметила?
— Аббат! — уже жёстко оборвала его Эйлин.

Мужчина тяжело сглотнул, не сводя глаз с её лица.
В её взгляде читались тревога. Напряжение.
Эйлин осторожно убрала его руки со своих плеч и тихо спросила:

— Объяснишь, что происходит?

Лицо Аббата было белым, как полотно. Он дышал так тяжело, что, казалось, его можно было услышать за несколько домов отсюда. И только сейчас словно очнулся.

Он снова увидел её.
Перед собой.
У себя дома.
На своём диване.
Как раньше.
Как всегда.

Одного этого оказалось достаточно, чтобы в его сердце наконец поселилось хоть немного покоя.
Поднявшись на ноги, он уже гораздо спокойнее произнёс — если, конечно, можно было назвать спокойствием дрожь, гулявшую по кончикам его пальцев:

— Назови мне адрес своего дома.
— Ты опять с ума сошёл, Аббат?
— Я сказал — назови!
— Я не собираюсь давать тебе свой адрес.

Аббат сделал шаг к ней и заговорил настолько спокойно, насколько вообще был сейчас способен.

— С этого дня я сам буду привозить тебя сюда... и сам отвозить домой.
— О... То есть ты уже всё решил?
— Да.
— А моё мнение?
— Не имеет значения.
— Ну конечно, — фыркнула Эйлин.

Аббат уловил обиду в её голосе и тут же попытался объясниться.

— Эйлин...

Произошедшее выбило его из колеи. До основания.
А сам он ещё и напугал её до смерти — и теперь ещё пытался что-то от неё требовать.
Он крепко зажмурился и медленно выдохнул.

— Эйлин... пожалуйста... просто позволь мне самому тебя провожать. Хорошо?

Его голос никогда ещё не звучал так тихо.
Так осторожно.
Так почти... беззащитно.
И эти слова достигли цели.
По крайней мере Эйлин тоже заметно смягчилась.

— Это уже второй раз, когда ты говоришь мне «пожалуйста». Случилось что-то серьёзное?

Аббат лишь молча кивнул.
Эйлин немного помолчала и наконец сказала:

— Хорошо... Давай обсудим это за чашкой горячего успокаивающего чая. Будешь?
— Да...

Он ответил с такой тоской, с такой неприкрытой жаждой этого простого человеческого тепла, что Эйлин лишь тихо вздохнула и поспешила на кухню, словно ей сейчас было легче хоть ненадолго избежать его взгляда.

И снова на кухне вспыхнул свет.
Снова кто-то начал негромко звенеть посудой.
Нет...
Не кто-то.

Эйлин.

И одна только эта мысль заставила сердце Аббата болезненно сжаться.
Он так сильно зажмурился, что заболели глаза.
«Господи... что со мной происходит?
Почему всё это...
...так приятно?
И почему одновременно причиняет такую невыносимую боль?»

Аббат подошёл к кухне и остановился в дверном проёме.
Внутрь не вошёл.
Лишь молча наблюдал за тем, что делает Эйлин.

Вот она достала небольшую баночку с ароматными травами.
Потом потянулась вверх, к шкафчику, чтобы снять чашки.
Аббат невольно усмехнулся про себя.
Она опять не доставала.
Приподнялась на носочки, изо всех сил стараясь дотянуться до верхней полки...

Господи...

До чего же это было очаровательно.
До чего же...
По-домашнему.
Так тепло.
Так мучительно близко сердцу.

Она насыпала травы в чашки и тихонько что-то напевала себе под нос.
И Аббат потерялся.
Растворился в этой уютной, согретой домашним светом картине.

Его сознание с пугающей скоростью устремилось туда, где он никогда прежде не был.
И всего на одно короткое мгновение он позволил себе эту слабость.
Позволил посмотреть туда...

Это был его дом.
Тот самый особняк.
Та же кухня.
Эйлин...

Она готовила свои ароматные блюда, негромко напевая знакомую мелодию.

И кто-то ей мешал.
Маленькая девочка...

Или...

Может быть, сын?

Стоило этой мысли оформиться, как Аббат резко вырвал себя из этого видения, почти яростно стирая из сознания все эти невозможные, несбыточные, мучительные образы.

Когда Эйлин поставила перед ним готовый чай, она так и не узнала, почему глаза Аббата горели каким-то страшным, почти болезненным светом.

Они сели друг напротив друга — точно так же, как в прошлый раз, — и Эйлин замолчала, позволяя Аббату начать.

Но тот не знал, с чего начать.
Что сказать?
Как сказать?
И Эйлин догадалась первой.

— На работе проблемы?
— Да.
— Какие?
— Началась игра.
— Что за игра?
— Очень грязная.
— Мне теперь каждое слово из тебя клещами вытягивать?
— Ты что-то стала слишком упрямой, Эйлин!
— О, а ты, наоборот, для киллера какой-то уж слишком растерянный, Деверо! — язвительно бросила она. — Я тоже в этой игре, да?
— Хм. Как всегда, остроумна.
— Ну да. Так вот почему ты так хочешь меня сопровождать?
— Это серьёзно, Эйлин.

Эйлин сильнее сжала чашку в ладонях. Тяжело вздохнула и после короткой паузы тихо произнесла:

— Ты ведь знаешь, что я тебе не доверяю?
— Знаю.
— И это тебе ни о чём не говорит?
— Эйлин...

Он подался вперёд настолько, насколько позволял стол.

— Я совершенно точно знаю только две вещи. Во-первых, с очень большой вероятностью ты можешь оказаться в опасности. А во-вторых... — он на мгновение замолчал, глядя ей прямо в глаза, — я никогда не причиню тебе вреда.

Эйлин резко выдохнула.
Его слова действительно внушали доверие.
Но вот он сам — нет.

Она задумалась.
Надолго.
Настолько, что казалось: ещё немного — и Аббат просто взорвётся от нетерпения. Но он молчал. Терпеливо ждал.
И наконец Эйлин сказала:

— Я останусь с тобой...

На лице Аббата появилась улыбка.
Но она тут же продолжила:

— ...до вечера. А вечером я уйду туда, где безопасно. Туда, где тебя нет. Как мы и договаривались.

Улыбка исчезла с его лица мгновенно.
Словно его пронзили мечом.
В голове ядовито, раз за разом повторялись её слова:
«Туда, где безопасно. Туда, где тебя нет».

Если бы она только знала...
Если бы только знала, насколько сильно ему хотелось забрать её отсюда. Увести из этого грязного мира. Спрятать так далеко, чтобы больше никто даже не посмел посмотреть в её сторону.

Но он не мог заставить её.
Не сейчас.
Не так.

Он понимал: если станет давить, она лишь отдалится.
А следующая мысль оказалась куда страшнее:
Он её потеряет.

Аббат промолчал.
Не произнёс ни слова.
Но и оставаться больше не хотел.
Лишь коротко кивнул и вышел в сад — собрать оружие.
Это было единственное, что сейчас могло хоть немного его успокоить.
Единственное, что могло дать ему силы выдержать эту мучительно близкую разлуку.
Ветер растрепал его волосы.
Аббат закрыл глаза.
И вспомнил...

***

Третье октября.

Он медленно подошёл к окну девушки и маленьким камнем тихо постучал по стеклу.
Вскоре окно открылось, и на него выглянула та самая живая, озорная девчушка с ярко-голубыми глазами.

— Аббат, — хихикнула она.
— Тише! — прошептал он.
— Что случилось? — на этот раз Лана тоже перешла на шёпот.
— Я... пришёл попрощаться.

Лана застыла.
Словно окаменела.

— Попрощаться?
— Да... — неловко выговорил он.
— По... почему?.. — детский голос дрогнул.
— Не знаю. Твой отец забирает меня.

Лана помолчала, а потом тихо спросила:

— А когда ты вернёшься?

Перед ответом Аббат замер.
Он не хотел говорить правду.
Но не хотел и лгать.

— Не знаю, Лана.

Пауза.

— Может быть... никогда.

Лана закрыла лицо маленькими ладошками и тут же горько расплакалась.
Аббат мгновенно растерялся.
Замахал руками, не зная, как её успокоить.

— Нет, нет, нет, Лана, не плачь... ну же... твою ж мать!

Он совсем не хотел доводить её до слёз.
Так и стоял перед её окном, нервно прикусив нижнюю губу, совершенно не понимая, что ему теперь делать.
А потом его осенило.

— Эй, Лана! Смотри... Я кое-что тебе дам.

Заинтересованная девочка убрала ладони от лица, и Аббат увидел её покрасневшие от слёз глаза.

— Что? — с любопытством спросила она.
— Вот. Смотри...

Он протянул ей свой чёрный камень.

— Это мой. Теперь я отдаю его тебе. Хорошо храни...

Девочка взяла камень и посмотрела на него сияющими глазами, словно Аббат подарил ей настоящую звезду с неба.
А потом по-детски наивно спросила:

— А это значит, что ты вернёшься, да?..

Аббат застыл.
Губы приоткрылись, но он не знал, что ответить этой заплаканной девочке.
Той самой, которая, обидевшись на отца, прибегала к нему показывать очередную ссадину. Той, которая плакала над его ранами сильнее, чем над собственными.
И тогда он с болью осознал простую вещь:
если прямо сейчас сказать этому ребёнку правду — она сломается.

— Да, Лана, — сдерживая ком в горле, произнёс он. — Это значит... что я вернусь.

Эта ложь легла на него тяжёлым, липким отвращением.
Но единственным, чего он сейчас хотел, была её счастливая улыбка.

— Можно я кое о чём тебя попрошу, Лана?
— Конечно, — ответила девочка, прижимая камень к сердцу.

— Сыграешь для меня?..

«В последний раз...» — хотело сказать его сердце.

Круглые щёчки Ланы порозовели.

— Конечно. Для тебя — всё, Аббат.

Она отошла вглубь своей комнаты, а Аббат сел под окном.
Вскоре до его слуха донеслись первые сладкие ноты.
Они складывались в мечтательную мелодию — ту самую, которую он слышал всего дважды.
Первый раз — совершенно случайно.
Во второй Лана сама предложила сыграть для него, когда он снова был ранен.

Аббат вдыхал холодный вечерний воздух и позволял ветру выдувать из головы тяжёлые мысли.
Совсем скоро ему предстояло навсегда уйти в неизвестность.

Но в его сердце оставался один-единственный страх.

Лана.

Лана, которую, возможно, больше некому будет защищать.

Музыка отрезала Аббата от всего остального мира, позволяя на несколько минут просто парить в этом звуке.

Он и представить не мог, что однажды в будущем его единственным источником спокойствия станет оружие.
А эта мелодия останется среди тех воспоминаний, о которых он уже сам не будет уверен: были ли они когда-нибудь реальностью?

Среди всего этого.
Среди неизвестности, которая ждала его впереди.
Единственной настоящей вещью остался камень.
Небольшой чёрный камень с острым краем.

С тех пор Лана носила его на шее, не зная, что мальчик отдал его ей не как обещание вернуться.

А как вечное прощание...