На дно

Это место всегда было пропитано запахами ржавчины, сырости, тяжёлого металла и дорогих сигар, которые он время от времени лениво закуривало.
Следы крови здесь можно было найти в каждом углу. На каменном полу она собиралась маленькими лужицами, навсегда въедаясь в его поверхность и со временем чернея, словно сама память об этих стенах.

Это место напоминало чудовищный тренировочный зал, где формировали самых сильных и засекреченных членов организации «Lions».
Киллеров.
И прежде чем приучить их руки к оружию, здесь приучали их тела и души к боли.

Аббат стоял на коленях прямо посреди этого помещения, изо всех сил пытаясь сдержать слёзы, но они всё равно текли по щекам и падали вниз, смешиваясь с его собственной кровью.
Он с такой силой впился пальцами в бёдра, что побелели костяшки. Обнажённая спина согнулась под градом ударов, а дрожащие плечи уже успели немного раздаться вширь, делая его чуть более крепким и широкоплечим — так, как бывает с взрослеющим подростком.

Ему было всего пятнадцать.

Солёный пот покрывал всё его юношеское тело и стекал прямо в свежую, зияющую кровоточащую рану, многократно усиливая и без того невыносимую боль.
Он давно перестал звать мать в такие часы. Теперь он просто боролся со слезами.
Ярость. Боль. Беспомощность.
Всё это ломало его изнутри.

Он с силой ударил раскрытыми ладонями по полу, издав громкий, тяжёлый полный муки крик. Тело ещё сильнее согнулось, уступая чудовищной боли, но он упрямо держался, царапал пальцами камень и давил в горле страшные стоны, не позволяя им вырваться наружу.
Сознание мутнело от шока. Солёные слёзы превращались в яростные рыдания.

И в следующий миг он рванулся.
Подобно льву, рычащему на врага, Аббат резко развернулся и повалил на пол того, кто коснулся его пылающего плеча.
Его рёв заставил девушку, рухнувшую на пол, вжаться лицом в камень и задрожать всем телом.
Тогда Аббат отпустил её и отступил назад — настолько, насколько позволяли собственные раны и боль.
Он стоял, согнувшись пополам. Свежие раны не позволяли нормально двигаться, а тело бесконтрольно покачивалось от слабости.

— Что ты здесь делаешь? — достаточно чётко, несмотря на своё состояние, бросил он девушке, лежавшей на полу.

Судя по всему, она была примерно его возраста — не старше.
Девушка поднялась, отряхнула розовое платье и испуганно посмотрела на руку, которую повредила при падении.
Аббат увидел тонкую дорожку крови, сбегавшую с её предплечья, и устало простонал:

— Дьявол!..

Покачиваясь, он подошёл к шкафу, где хранились медицинские принадлежности, открыл его и достал бинт.
Он, всё так же раскачиваясь и тяжело, болезненно постанывая, вернулся к уже плачущей девочке.

— Ты уже достаточно большая... чтобы плакать... — выдохнул Аббат, с трудом переводя дыхание. — Давай руку.

Девочка шмыгнула носом и протянула ему руку, а другой поспешно вытерла лицо.
Аббат кое-как перевязал её руку и строго бросил:

— Что ты здесь делаешь?
— Я... я тебя видела. Из окна, — пробормотала девочка.

Но Аббат не обратил на это внимания.

— Как тебя зовут?
— Аббат.
— Красивое имя. А я Лана.

Аббат снова ничего не ответил.
Для девочки это было знакомство с ровесником — если, конечно, их вообще можно было так назвать, ведь Лане было всего тринадцать, — но Аббат в этот момент находился совершенно в другом мире.

— Иди... — выдохнул он. — И... оставь меня одного...

Не выдержав, он снова опустился на колени, стиснув бёдра, словно пытаясь хоть как-то пережить очередной приступ боли.
Лана нахмурилась и осторожно попыталась приблизиться, но Аббат тут же сжался, будто одним своим видом хотел заставить её держаться подальше.

— Это папа сделал? — спросила Лана, уже едва сдерживая слёзы.

Аббат бросил на неё хмурый взгляд. Лицо его исказилось от боли — запас упрямства, казалось, был исчерпан до последней капли.

— Аббат... ты в порядке? — испуганно всхлипнула Лана.
— В порядке... я... в порядке... — выдавил он сквозь тяжёлый стон.

Но от этого звука девочка окончательно разрыдалась.
Она опустилась рядом с ним на колени, испачкав платье в пыли.

— Папа... он меня тоже иногда обижает...

Она протянула здоровую руку, и Аббат увидел на белой, детской коже три тёмных следа от пальцев.

Его лицо мгновенно стало ещё мрачнее.

— Ты... не должна видеть такие вещи... — тяжело сглотнул он. — Ты должна... с подружками на площадь ходить... мороженое есть... а-а-ах!..

Боль медленно притуплялась, но всё ещё растягивала его тело в судорожной дрожи. На шее вздулись все жилы.

— У меня нет подружек, — призналась Лана, судорожно втянув воздух.
— Из-за... из-за этого... так не плачут...
— Я не поэтому плачу.

Аббат с трудом поднял голову, чтобы посмотреть на девочку.
Лана тихо прошептала:

— Я из-за тебя плачу...

Парень удивлённо моргнул.

— Из-за... меня?..
— Д-да... — Лана разрыдалась ещё сильнее. — Тебе... тебе
очень больно, а я ничего не могу сделать.

Она снова вытерла лицо, но слёзы продолжали катиться по щекам.

— Ты такой бледный... Ты страдаешь... Я много раз видела тебя... из окна.

Аббат нашёл её руку и сжал.

— Есть кое-что... что ты можешь сделать...
— Что?
— Уйди отсюда. Не смотри на меня. Не смотри на кровь. Ты из-за неё ещё сильнее плачешь. Иди.
— Но ты...
— Я в порядке. Иди, Лана...

Девочка поднялась и, нехотя, побежала обратно домой, то и дело оглядываясь.

А Аббат остался один.
Он почувствовал, как боль понемногу отступает, растворяясь где-то глубоко внутри.
И в этот раз вместе с болью она унесла с собой ещё одну его эмоцию.

***

Можно сказать, Аббат едва не подпрыгнул от неожиданности, увидев девушку на кухне.
Эйлин сидела, закинув ногу на ногу, и лениво помешивала ложечкой чай. Заметив мужчину, застывшего в дверях, она медленно подняла голову и посмотрела на него с таким невозмутимым спокойствием, что Аббат невольно напрягся.

— Ты в порядке? — спросил он.
— Да, — спокойно ответила Эйлин и сделала глоток чая.
— Точно?

Он внимательно осмотрел ее с головы до ног, словно отказывался верить собственным глазам.

— А ты видишь что-то другое?
— Нет. Именно это и меня беспокоит.
— Садись.

Эйлин указала рукой на стул напротив.
Ее спокойствие... ее уверенность сейчас были настолько непоколебимы, что Аббат без единого слова сел, ожидая, к чему все это приведет.

Он скрестил руки на груди, не сводя с девушки пристального взгляда.
Дом погрузился в такую тяжелую тишину, что стали отчетливо слышны даже моторы машин, проезжавших за несколько улиц отсюда.

— Начинай, — произнесла Эйлин.
— Что?

Аббат растерянно посмотрел на нее.

— Расскажи мне все. Я должна знать.
— Что именно ты хочешь узнать?
— Кто ты такой?

Аббат шумно выдохнул.

— Ну вот... началось!
— Да, началось! — резко бросила она.

Он долго смотрел ей в глаза.
Внимательно. Глубоко.

Она не глупая. Совсем нет.
Эйлин уже увидела слишком многое, чтобы не начать подозревать.

— Ты уверена, что действительно хочешь это знать?
— Да. Этот разговор останется между нами. Я не стану писать об этом никаких заключений.

Снова повисла мертвая тишина.
Та самая, что тяжелым грузом легла на плечи им обоим.

— Ну? — тихо подтолкнула его Эйлин.

Аббат медленно покачал головой.

— Ты даже не понимаешь, о чем просишь.
— Ох, прошу тебя... избавь меня от этого пафоса.

Он нахмурился.

— Почему ты вдруг стала вести себя именно так?

Ему казалась странной эта внезапная перемена в ее характере.
Эйлин чуть подалась вперед.

— Потому что вчера кто-то схватил меня за горло и попытался таким способом что-то объяснить.

Лицо Аббата потемнело.

— Человек повторяет одну и ту же ошибку снова и снова, пока не получит причину ее бояться. Как ребенок, который тянется к горячей плите, пока однажды не обожжет палец.

— А ты... хоть раз пробовал просто честно поговорить?

Губы Аббата искривились в горькой усмешке.

— Ты действительно думаешь, что правда сделает все легче?
— Так бывает всегда.

Он посмотрел ей прямо в глаза.

— Я убийца, Эйлин.

Рука девушки дрогнула на чашке.

— Киллер, — нарочито подчеркнул Аббат, внимательно наблюдая, как она пытается переварить услышанное. — Мои руки по локоть в крови. И я уже давно сбился со счета, сколько жизней на них.

Он тоже подался вперед.
Его голос стал тихим, но твердым, будто каждое слово отсекалось ножом.

— Я убиваю. И обязан убивать каждого, чье досье окажется передо мной. Без лишних вопросов. Я обязан закопать их тела, потом вернуться сюда... и спокойно пить горячий чай, как любой человек после тяжелого рабочего дня.

Эйлин глубоко вздохнула.
Ее глаза заблестели той предательской влажностью, за которой всегда приходят слезы.
Аббат видел, как все чаще вздымается ее грудь.

— Помнишь мужчину, который приходил сюда? — продолжил он. — Он тоже киллер. А еще — похотливое животное. Молись только о том, чтобы никогда не привлечь его внимания.

Он сделал еще один шаг.

— И среди всего этого появилась ты...

Аббат медленно приблизился к девушке, которая уже сидела, оцепенев от ужаса.

— Появилась ты, Эйлин... словно свежий весенний воздух. Словно бабочка, летящая на свет огня и даже не подозревающая, что через мгновение сгорит.

Он остановился совсем рядом.

— Вот ты и решила заглянуть на самое дно этой бездны. И я почти уверен, что ты окажешься достаточно умной, чтобы сделать вид, будто никогда не слышала того, что я только что сказал. И знаешь почему?

Она с трудом сглотнула.

— Почему?.. — едва слышно спросила Эйлин дрожащим голосом.

Теперь между ними оставалось всего несколько сантиметров.

Аббат посмотрел ей прямо в глаза и тихо ответил:

— Потому что, если у кого-то возникнет хотя бы малейшее подозрение, что ты что-то знаешь... твоя жизнь закончится быстрее, чем ты успеешь понять, что вообще произошло.

Эйлин тяжело сглотнула и почувствовала, что, как ни старалась, всё же не смогла сдержать горячий поток слёз.
Аббат опустился перед ней на колени и заговорил так, как говорят с ребёнком.

— Ты не из этого мира, Эйлин. Твоё место там, где есть свет. Там, где воздух пахнет ванилью. А я всю свою жизнь дышал тяжёлым запахом крови. Разве ты сама не захотела бы защитить то, что достаётся людям так редко?
— Захотела бы... — Эйлин крепко сжала дрожащие губы.
— Разве ты не сделала бы ради этого всё, что только возможно?
— Это не оправдывает твоих поступков! — голос девушки дрогнул. — Человека можно защищать разными способами.
— А если мне доступен только этот способ? — Он осторожно взял её ладони в свои. — Что, если я умею только так? Иногда, чтобы защитить, приходится причинять боль.
— Нет!

Эйлин резко вырвала руки из его ладоней, поднялась и, охваченная тревогой, начала ходить по кухне.
Аббат больше ничего не сказал.
Его полные боли глаза молча следили за ней: за тем, как она торопливо стирает слёзы со щёк, как глубоко вдыхает, пытаясь взять чувства под контроль.

Спустя несколько бесконечно долгих секунд Эйлин повернулась к нему.
И тогда он увидел в её взгляде решимость.

— Я буду работать с тобой до самого конца, Аббат. Как специалист с человеком, который, как ты сам выразился, «просто нуждается в психологе». — Она нарочно повторила его собственные слова. — Но ночевать здесь я больше не собираюсь.

Почему-то именно эти слова больнее всего ударили по нему.
Эйлин продолжила:

— Каждое утро я буду приезжать сюда. Буду рядом с тобой просто как человек. Потому что я поняла одну вещь: в этом доме тебе нужен не специалист. Тебе нужен человек, Аббат.

Она ненадолго замолчала.

— А вечером я буду возвращаться в свою квартиру. Это моё условие.

Аббат не ответил.
Сейчас он был похож на растерянного подростка, который внезапно понял, что жизнь совсем не такая, какой он её себе представлял.
Он почувствовал, что не хочет... совсем не хочет отпускать эту девушку.
Но мог ли он её за это винить?
Нет.

Где-то глубоко внутри он с горькой усмешкой высмеял самого себя: «Неужели ты и вправду думал, что та, которая пришла из света, останется рядом с тобой?..»
Конечно же, нет.
Он опустил голову, словно виноватый мальчишка.

Эйлин решила, что разговор окончен, и поспешила выйти. Но уже на самом пороге её остановил тихий, почти неразличимый голос Аббата.
— Знаешь, чего я боюсь больше всего?

Она не обернулась.
Лишь замерла на месте, давая понять, что слушает.
И тогда Аббат тихо произнёс:

— Что однажды мне положат на стол досье человека, которого я люблю.

Эйлин крепко зажмурилась и молча ушла в свою комнату.

Аббат остался один.
Снова один.

За весь день они больше ни разу не увиделись.
Часы тянулись мучительно медленно, словно превращаясь в годы. За окном один цвет сменял другой, пока небо наконец не застыло в удивительном сочетании глубокого синего и тёмно-фиолетового.

Они встретились лишь вечером у входной двери.

— Уже уходишь? — спросил Аббат.

В его голосе было столько тоски, что сердце Эйлин болезненно сжалось.
Но она не позволила чувствам взять верх.

— Да, — холодно ответила Эйлин.
— Хорошо... — Аббат молча кивнул, но по нему было видно, как тяжело давит на него эта мысль.
— Спокойной ночи, Аббат.
— Эйлин, не уходи.

Губы Эйлин приоткрылись от изумления. Она даже не успела осознать услышанное, как Аббат двумя широкими шагами оказался перед ней, словно живой стеной встав между ней и дверью.

— Не уходи, Эйлин!.. Только не так.
— Но ведь я всё равно не останусь здесь навсегда.
— Я понимаю, но... — он медленно покачал головой. — Просто... не уходи.
— Мне нужно уйти. Ты ведь и сам это понимаешь. Помнишь, я говорила тебе, что словами ты отталкиваешь меня, а взглядом — удерживаешь?
— Помню.
— А сейчас ты делаешь прямо противоположное. Говоришь, чтобы я осталась... но в глубине души хочешь, чтобы я ушла подальше от твоего мира.

Аббат хотел что-то сказать... но не смог выдавить из себя ни слова.

Иногда... чтобы защитить человека, приходится причинить боль.
И по этому он запер собственную боль за семью замками... и отпустил девушку.

— Спокойной ночи, Эйлин.
— Я приду... утром.
— Я буду ждать.

Никогда прежде Аббат не стоял так долго у окна, провожая взглядом чью-то удаляющуюся фигуру.

Никогда прежде одиночество и тьма, к которым он, казалось, давно привык, не ощущались такими невыносимыми.

Никогда прежде... Аббат не желал с таким отчаянием, чтобы рассвет наступил как можно скорее.

Никогда.

Потому что прежде... Аббат никого не ждал.