Код Дивергента.

ЧАСТЬ II
ЧАС РАСПЛАТЫ

И даже когда в голове сгущается тьма, расползаясь чадными завитками черной гнили, когда я вдыхаю смрад умирающего мира, а кровь в моих жилах превращается в кипящий пурпур, я нахожу утешение в одной мысли. У меня были друзья, а у них был я. И это главное. Это единственное, что важно.

Сводить с ума начал запах.
Не одиночество, длившееся неделями, не белые стены вокруг, не отсутствие окон и постоянно горящие лампы. Ничего из этого больше не волновало. Все, что когда-нибудь могло напоминать ему о жизни - изъяли. Ни огнива, ни куклы, ничего больше не осталось. С Томасом не разговаривали, в комнату никто не входил, а из вещей, ему оставили разве что старую, абсолютно пустую книгу, валявшуюся в пятом углу его комнаты.
Изоляция длилась поменьше мере около трех недель - если, конечно, Томас правильно рассчитал время. Полагаться приходилось исключительно на инстинкт, чтобы верно определять, когда наступает ночь , и высыпаться по-человечески.

В комнате с мягкими стенами, полностью лишенной красок, единственным исключением тал старинный деревянный стол. На кой он Томасу? Непонятно. Сидеть в одиночестве, размышляя над прошлым? Отлично, времени у него будет предостаточно.
И ничего из этого не изводило Тома так, как вонь от собственного немытого тела. Из-за нее нервы звенели перетянутыми струнами, крошились кирпичиками здравомыслия, тянулись в неведомое измерение, называемое одиночеством. С момента, как Томас очнулся, ему не давали абсолютно ничего. Единственное его имущество - пижама, и спасибо, что хоть ее не забрали. Даже спального места, как такового, у него и не было: он дремал, пристроившись в углу, пытаясь сохранить хоть немного тепла, что удавалось лишь изредка.

Глупо, но тем не менее парень боялся. Его никогда не кормили, он не испытывал жажды, спал вволю и частенько бегал на месте, однако, никаких потребностей в жизни не сыскать. Будто бы все чувства вмиг забрали, словно как все его мелкие вещи. Логика подсказывала, что если он гниет заживо, то дело вовсе не в вялом сердце, однако он почти убедил себя: в организме поселилась смерть, и вскоре она проглотит его целиком.
Все попытки разбить себе голову об кафельный пол были безуспешны. Плитка, словно силовое поле, отталкивало тело вверх не давая голове соприкоснутся с холодным материалом, и разбить череп. Измучать себя, бегая часами напролет? Пройденный этап. Никакой боли нет и в помине, как и дверей, что было очень занимательной вещью.

Больше чем страх о своем положении, Томаса мучал вопрос о друзьях. Что с ним? Где они? Неужели после всего пройденного он забудет их, как забыл о том, что случилось до попадания в белую комнату? Забудет их лица, голоса, любые моменты связанные с этими людьми. Поздно. Он уже все забыл.

В сердце закрался гнев. Как крыса, трясущаяся на холоде, в поисках тепла и крошки хлеба. С каждым днем это чувство крепло и постепенно набрало такую мощь, что Том тут же принял все как есть, не имея желания избавляться от дурных эмоций. И кто теперь во всем виноват? Он сам? Джей что не посвятила его в планы? Ковчег что отправил его на Землю? Или Эл, уговорившая взломать арену? Осталось только вспомнить, кто все эти люди. Но несмотря на провалы в памяти, он точно знал - что-то с невероятной скоростью высасывало из него жизнь, и если он не остановится, иссякнет в пустоту.

В свой двадцать шестой - наверное - день, проведенный в плену, Томас сидел, привалившись спиной к стене и глядя на убогий стол. Около сотни раз, хотя это и не важно, юноша пытался достать этот пятый угол, заглянуть в каждую щель комнаты, найти выход, словно это такая же загадка, которую он непременно сломает, затопит, убьет.
Так он и сидел, глядя перед собой. Наедине с белыми стенами, тишиной, вонью и мыслями о товарищах: Ньюте, Эл, Финнике, Минхо, мертвых трибунах, маленьком Чаке, о погибшей Трис, и подвешенной Руте.
Но чаще всего он вспоминал о Терезе. Никакие другие мысли не помогали отделаться от неё, пусть даже с каждым проведенным взаперти моментом, Томас все больше ненавидел ее. Ни за что. Ненавидел, просто потому что не мог придумать ничего более, что так сильно вызывало у него будь то положительные, будь то отрицательные эмоции.

Если бы не злость, не ярость, он свихнулся бы от бесконечного ожидания.
Он спал, сидел и пялился на стол, спал, снова сидел, и опять спал. Так и прошло еще три дня в одиночестве, пока на двадцать шестой день белые стене не раздвинулись, предоставив его взору на вид холодные, металлические листы, склеенные между собой, и невидимая дверь не распахнулась, позволяя, как ему показалось, выйти наружу.

Томас сотни раз представлял себе этот момент: что сделает, что скажет, как бросится к выходу, кто войдёт, как он свалит охрану, и наконец выберется наружу. Впрочем, подобными мыслями он скорее тешил себя, но теперь, ему стоит продумать каждый шаг, и при этом, очень тщательно.
Когда же долгожданный день настал, дверь с легким хлопком воздуха отворилась, и в гадкую комнату влетел свежий, чистый воздух, хлынув потоком прямо в его лицо. Но больше всего поражало не это. Томас ожидал всего, но точно не такой реакции: он даже не шевельнулся. Внутренний голос подсказывал, мол, между ним и столом сейчас воздвигли невидимый барьер, как тогда, под ареной, в тот самый момент когда волна воды намеревалась утопить его. Время действовать пока не пришло. Не сейчас.

И раз на то пошло, вошедшему Том удивился лишь самую малость - это был Крысун. Помнится, он уже встречался с этим омерзительным человеком. Кажется, тогда этот любитель оленей с цветочками проводил ему допрос, интересно, тот календарик все еще весит у него в кабинете? В отличие от Томаса, мужчина ни капли не изменился: все тот же длинный нос, сальные патлы, зачёсанные поперек крупной залысины, мелкие очки, и нелепый костюм, который, по мнению Тома, могли носить только клоуны.

-Доброе утро, Томас. -Ага! Значит сейчас утро!
Не дожидаясь ответа, Крысун запер дверь, и тут же сел за стол, сравнимый с тем, что стоял в его кабинете. Затем, раскрыв папку, крючковатые пальцы принялись рыться в содержимом, перебирая кучку бумаг, вертя то вправо, то влево, и отыскав нужную ему страницу, он сложил поверх нее руки, вылепив на лице жалкое подобие улыбки.

-Добрым это утро станет, когда меня выпустят. -Ответил Томас. Он не говорил так долго, что с непривычки голос прозвучал хрипло, а местами и вовсе пропал.

-Да-да, понимаю. Ты не волнуясь, -Не успел он договорить, как тело Крысы растворилось в пустоте, образуя тысячи песчинок и легкое потрескивание пространства, и минуя ровно три секунды, пыль снова собралась воедино, но теперь, заместо Крысуна, на стуле восседал темнокожий мужчина, одетый в белый халат, словно стены комнаты, с прикрепленной маленькой табличкой, подписанной «Джонс". О да, с этим человек Томас тоже был знаком. Какая милая встреча старых друзей. Послушаем что скажет он.

-Я принес целую кучу хороших вестей. -Закончил он предложение, начатое своим товарищем. Ожидаемо, такому варианту событий парень не удивился, а единственная его эмоция прозвучала в вопросе, заданным, как только Джонс закончил говорить.

-Хороших вестей, как же... Забываешь, что не дураков набрали? -Он на секунду испытал радостным подъем и тут же устыдился собственной невольной реакции. Ничему-то жизнь не учит.
-Не дураков - правда. Думаешь, нам нравилось держать тебя здесь? Все наши действия были подчинены твоему желанию, Томас, и вскоре, ты поймешь какие цели за этим скрывались. -Последние слова Джонс практически выкрикнул.

-Ну-ну, притормози. -Сказал Томас, осмелев на мгновенье. -Остынь и расслабься. Сердце то не железное. -Какое удовольствие было сказать подобное в лицо тому, кто явился в чужие «хоромы», в виде ученого, наблюдающего за всем этим цирком. Джонс привстал, поддавшись вперед. Снова расщепленный на мелкие атомы, чему Томас уже не удивился, темнокожий, словно как свой приятель, пришел в обратное действие, превратившись в Крысуна. О, мы снова разговариваем с животными. Вены у тварь взбухли до такой степени, что стало страшно смотреть. Присев, и сделав несколько глубоких вдохов-выдохов, он продолжил говорить.

-Продержи обычного мальчишку в белом ящике месяц - и он присмиреет. Но не ты, Томас. Ты еще больше обнаглел. -Для пущего эффекта он улыбнулся.

-Ты закончил? -Спросил вестник, и получив отрицательный ответ, парень резко вскочил, словно обезумев, и перепрыгнув через стол, погнался по длинному коридору куда-то в пустоту.
Обернувшись один раз, все, что он увидел, это Крысуна, разлетающегося в щепки, но теперь, превращающегося не в человека, а в трёх собак. Твою налево.

Он ускорил бег, понимая, что коридор снова растягивается, но не теряя надежды, как минимум потому, что был месяц заперт в клетке, он бежал со всей силы. Собаки, больше напоминавшие волков, с громким лаем двинулись по пятам. Снова обернувшись, единственное что пришло в голову Томаса, был Чак. Переродок посередине в точности напоминал мальчика, повторяя его черты лица, вплоть до цвета глаз. Стоит предположить, что левый пес являлся умершей Трис, но, тогда получается, что третья тварь - Рута?
Томас сбавил бег, настороженные тем, что из умерших детей сделали переродками, который вот-вот нагонят его, разгрызая по кусочкам. Мило.
Но как же это, ведь Чака расплющило в фарш, неужели кто-то из Капитолия посмел собрать его лицо вновь? Невозможно.
Томас и сам не заметил, как стал вспоминать события своих игр. Страшно до чертиков. Но стоило ему вновь подумать об этом, как все мигом исчезло из головы, а между этим, псы становились все быстрее.

Сделав новый шаг, споткнувшись об свою же ногу, Томас упал лицом в грязный пол, но повиснув около пяти сантиметров над бетоном, его резко потянуло вверх. Он снова не мог шевелится.
Что-то магическое примагнитило его к железному потолку, заставив повиснуть над коридором, смотря как трое волков резко затормозили, принюхиваясь к своей добыче.
Он попытался оторвать руку, но вместо этого, получил лишь удар в спину, и скорчив лицо, капля пота свалилась со лба прямо на шкирку псу.
Новый момент, и псина Чак резко подпрыгивает наверх, да так, что успевает зависнуть в воздухе, и разинув пасть, громко рычит, прикусывая зубами, и отрывая голову Томасу.

-ААА!-Громкий, резкий крик пронзает весь госпиталь. Том вскакивает с кровати, успев выдернуть из руки несколько тоненьких трубок. Эл появляется сама собой, и смотря ей в глаза, Томас еще больше начинает орать, будя при этом всех пострадавших. Не успев сообразить что происходит, вжавшись в стенки каркаса, и продавливая ногтями дырки в матрасе, он снова получает успокоительное, падая в безмолвный сон. И снова тишина. И снова чужие лица. И снова хирургический стол.