Абсолютный ноль или Игра без эмоций / Дневники вампира

ПОДВАЛ — КОРИДОР — КОМНАТА С ПЬЕДЕСТАЛАМИ

Дверь открылась с противным скрежетом, словно её не смазывали лет сто. За ней оказалась небольшая комната — метров десять в ширину, с голыми бетонными стенами, покрытыми пятнами плесени, и тусклой лампой под потолком, которая мигала с раздражающей периодичностью. В центре комнаты стояли четыре бетонных пьедестала — грубых, некрашеных, с кнопками на верхней поверхности. На стене напротив висел старый монитор, готовый воспроизвести запись.

Деймон вошёл первым, лениво огляделся и хмыкнул:

— Ну и убожество. Он реально думает, что мы будем стоять на этих кусках бетона и исповедоваться? Как в церкви, только без святой воды.

Стефан зашёл следом, поправляя рубашку, которую Деймон уже успел наполовину расстегнуть:

— Похоже на то. Он хочет, чтобы мы говорили правду.

— Это будет легко, — сказала Кэтрин, входя и сразу направляясь к одному из пьедесталов. — Я всегда говорю правду. Просто не всегда ту, которую от меня хотят услышать.

— Какая разница? — Елена заняла четвёртый пьедестал, равнодушно коснувшись кнопки пальцем. — Нам похуй. Скажем, и пойдём дальше.

В динамиках, развешанных по углам, раздалось шипение, затем голос Мэтта — без модулятора, но с той же театральной пафосностью:

— «Вы стоите перед первым испытанием. Каждый из вас по очереди нажмёт на кнопку. На экране появится вопрос. Вы ответите честно. Если вы солжёте или откажетесь — дверь закроется навсегда. Если скажете правду — вы на шаг ближе к свободе. Играйте честно. И, может быть, вы вспомните, что такое быть живым».

Кэтрин усмехнулась, не глядя на камеру:

— Он серьёзно? Мы должны исповедоваться перед экраном, чтобы он почувствовал себя священником? Боже, какой же он жалкий.

— Зато у него есть план, — заметил Деймон, ухмыляясь. — И этот план — заставить нас говорить правду о наших чувствах. Только вот незадача: чувств у нас нет. Так что будет весело.

— Кто первый? — спросил Стефан.

— Я, — сказал Деймон, нажимая кнопку на своём пьедестале. — Хули делать.

Экран загорелся. На нём появился текст:

«Деймон Сальваторе, ты когда-нибудь завидовал Стефану, что он был любимчиком вашей матери?»

Тишина. Камера в углу зажужжала, приближая изображение лица Деймона. Он прочитал вопрос, посмотрел в объектив и ответил без всякого выражения:

— Завидовал. Она его любила больше. Он был идеальным, а я — проблемным. Я хотел быть на его месте, чтобы она смотрела на меня с гордостью, а не с разочарованием. Прошло уже полтора века, но факт остаётся фактом. Мне похуй, но ты спросил — я ответил.

Он убрал руку с кнопки и отошёл от пьедестала, даже не взглянув на остальных.

— Твоя очередь, братишка, — сказал он Стефану.

Стефан подошёл к своему пьедесталу, нажал кнопку. На экране загорелся новый вопрос:

«Стефан Сальваторе, ты когда-нибудь хотел убить Деймона за то, что он стал вампиром и разрушил твою жизнь?»

Стефан прочитал, не меняя выражения лица, и ответил так же ровно, как если бы его спросили про погоду:

— Да. В первые годы после превращения. Я винил его в том, что я стал монстром, что потерял всё, что имел. Я хотел его смерти. Несколько раз. Потом я понял, что он был прав. Он спас меня от человеческой смерти. Теперь мне всё равно. Я больше не хочу его убивать, я просто хочу, чтобы он не ныл. Но на вопрос ответил честно. Доволен?

Он отошёл от пьедестала, и Кэтрин сразу же заняла его место.

— Ну, теперь моя очередь. Я так надеюсь, что там будет что-то интересное, а не эта скукота.

Она нажала кнопку, и на экране появилось:

«Кэтрин Пирс, ты когда-нибудь действительно любила кого-то, кроме себя?»

Кэтрин прочитала и рассмеялась — коротко, без тепла, как механическая реакция на абсурд:

— Хороший вопрос. Любила? Нет. Я хотела власти. Всегда. Каждый раз, когда я думала, что люблю, я просто хотела контролировать. Стефан был игрушкой, Деймон — запасным планом, Клаус — угрозой. Единственный, кого я жалела — это себя, когда мне было страшно. Но любви не было. И не будет. Так что, отвечаю честно: нет, не любила. И мне похуй.

Она отступила от пьедестала, не глядя на Елену.

— Ты последняя, — сказала она.

Елена без колебаний заняла пьедестал. Нажала кнопку. На экране загорелся последний вопрос:

«Елена Гилберт, ты когда-нибудь выбирала Деймона только потому, что он был опаснее, а не потому, что любила его?»

Елена прочитала и ответила без паузы, без запинки, как будто сдавала экзамен по списку:

— Я выбирала его, потому что он был честнее в своей грязи, чем Стефан в своих страданиях. Любви там не было. Было любопытство, адреналин, желание почувствовать что-то живое. Стефан был сложным, Деймон — простым. Теперь мне всё равно. Я не люблю никого из них. Я даже не люблю себя. Так что — да, я выбирала его не из-за любви. Вопрос закрыт.

Она убрала руку, отошла и встала рядом с Кэтрин.

Все четверо молчали. В динамиках раздался щелчок, затем голос Мэтта, который звучал уже не так уверенно, с дрожью:

— «Вы… вы ответили. Честно. Но вы не чувствуете? Вообще? Ничего?»

Деймон повернулся к камере и ухмыльнулся так, что его улыбка не касалась глаз:

— Мы тебе сказали правду, оператор. Ты хотел эмоций? Мы дали тебе факты. Разница есть? Надеюсь, ты доволен, придурок. А теперь открывай дверь, нам скучно.

Дверь с лёгким щелчком открылась, пропуская их в следующий коридор. Четверо двинулись вперёд, не оглядываясь, оставляя позади комнату и экран с погасшими вопросами.

КОМНАТА НАБЛЮДЕНИЯ

Мэтт сидел, уставившись на экран, где четверо фигур уже исчезли в следующем коридоре. Его руки дрожали. Он смотрел на пустую комнату с пьедесталами и не мог поверить в то, что только что произошло.

— Они ответили, — сказал он глухо, не оборачиваясь. — Они ответили на всё. На самые тёмные вопросы. На те, на которые я даже себе боялся отвечать. И они сделали это так, будто обсуждали погоду. Какого хуя?

Кэролайн стояла у стены, прислонившись плечом к бетону. Она смотрела на экран без всякого выражения, но внутри, где-то глубоко, ей было смешно. Не до смеха, а именно смешно — как будто она смотрела комедию абсурда, где главный герой пытается напугать асфальт.

— Ты получил, что хотел, — ответила она ровно. — Они сказали правду. Абсолютную правду. Ты хотел эмоций? Они дали тебе факты. Разница есть?

Мэтт резко обернулся, и в глазах его горела ярость, смешанная с отчаянием:

— Разница есть! Я хотел, чтобы они почувствовали боль, стыд, сожаление! А они просто прочитали свои грехи, как будто это список продуктов в супермаркете!

— Может, для них это и есть список продуктов, — сказала Кэролайн. — Они отключили эмоции, помнишь? Для них это просто слова. Ты хотел, чтобы они чувствовали — но они не умеют. Им похуй. Тебе тоже пора бы привыкнуть.

Мэтт ударил кулаком по столу, и пустая чашка подпрыгнула, разбившись об пол. Осколки разлетелись в стороны, но он даже не посмотрел на них.

— Я не могу привыкнуть! — крикнул он. — Я не могу смотреть на них и видеть пустые оболочки! Я знаю, какими они были! Я помню, как они смеялись, злились, страдали! А теперь они просто… существуют!

Кэролайн пожала плечами, не меняя позы:

— Тогда тебе придётся придумать что-то более изощрённое. Что-то, что заставит их почувствовать боль физически. А не психологически. С ними этот номер не прокатывает.

Мэтт замер. Он посмотрел на неё, и в глазах его вспыхнула новая решимость:

— Вербена.

Кэролайн приподняла бровь:

— Вербена?

— Да, — сказал Мэтт, вставая и подходя к ящику, где лежали запасы. — Я припас её на крайний случай. Если они почувствуют настоящую боль, они не смогут её игнорировать. Это единственное, что может их пробить.

Кэролайн смотрела на него, и на её губах заиграла едва заметная усмешка, которая так и не коснулась глаз:

— Ты серьёзно думаешь, что вербена может их пробить?

— Я должен попробовать, — сказал Мэтт, сжимая в руках пузырёк с зелёной жидкостью. — Это последний шанс. Если и это не сработает…

— То что?

Мэтт помолчал. Затем медленно произнёс:

— Тогда я спущусь к ним сам. Лично. Посмотрю им в глаза. И если они меня убьют… значит, они действительно потеряны.

Кэролайн скрестила руки на груди:

— Ты уверен, что хочешь этого?

— Нет, — ответил Мэтт, глядя на экран, где герои уже зашли в новое помещение и остановились, оглядываясь. — Но я должен знать. Должен знать, осталось ли в них хоть что-то человеческое.

Кэролайн развернулась и направилась к двери. На пороге она остановилась, не оборачиваясь:

— Если ты спустишься, Мэтт… они точно не оставят тебя в живых.

Кэролайн вышла, и дверь за ней закрылась. Она вышла в коридор и прислонилась спиной к стене, глядя в потолок. Ей было всё равно. Но где-то глубоко, в той части, которая ещё помнила, что такое чувствовать, она хотела засмеяться. От абсурдности ситуации. От того, что Мэтт, такой искренний, такой наивный, пытается вдохнуть жизнь в мёртвых.

— Идиот, — сказала она тихо, но в голосе не было злобы. — Он пытается спасти их, а они даже не заметят, если он умрёт.

Она достала телефон, включила запись и, держа его в руке, пошла обратно в комнату наблюдения. Останавливаться на этом она не собиралась. Ей нужно было досмотреть это шоу до конца.

А шоу только начиналось.