Кровь на льду./Паракореши

Глава 10.
Субботнее утро началось непривычно тихо. Лёша открыл глаза и несколько минут просто тупо смотрел в потолок, прислушиваясь к звенящей пустоте квартиры. Отца, понятное дело, дома не было - уехал в свою командировку еще в четверг. Лёша лениво потянулся, и руку моментально обожгло тупой, тянущей болью. Он повернул голову и посмотрел на свою левую ладонь, аккуратно замотанную чистым белым бинтом. Под ним ныли свежие швы. Локтевой сгиб, откуда позавчера качали кровь, тоже неприятно тянуло.

Лёша вздохнул, поднялся с кровати и поплелся на кухню. Включил кофемашину, дождался, пока горький черный напиток наполнит кружку, и сел у окна, обхватив ее пальцами.

На кухонном столе не было никаких записок, и это радовало. Лёша сделал глоток и посмотрел на календарь в телефоне. Суббота. Вообще-то, сегодня они еще должны были учиться, но Лёша учился в элитной гимназии, а там свои правила - каникулы у них всегда начинались на неделю раньше, чем в обычных школах. Вчера, в пятницу, у всего класса и вовсе был официальный дистант. Лёша на уроках, естественно, не появился - весь день ходил как пришибленный после ночи в реанимации. Благо, Илья подсуетился: староста их класса была его хорошей знакомой, и Илья как-то умудрился прикрыть Лёшу, чтобы тому не поставили прогулы за онлайн-занятия.

С тренировками тоже всё зависло в воздухе. Из-за этого жуткого случая на льду Михалыч в панике отменил все занятия старшей группы на несколько дней. Руководство катка сейчас вовсю разбиралось, как посторонний уличный парень вообще умудрился пройти к борту и выйти на лед. Лёшу пока никто никуда не вызывал - все ждали, пока Парадеев придет в себя и сможет говорить.

Лёша перевел взгляд на экран телефона. Чат с Сашей был пуст.

Внутри Деревяшкина развернулась настоящая ментальная война. Он уже битый час мучился одним единственным вопросом: идти сегодня в больницу или нет? С одной стороны, внутри всё сжималось от глупого, иррационального страха. Лёша до безумия боялся снова зайти в ту палату. Боялся Сашиного пристального взгляда, боялся его издевательских вопросов про «расцеловать донора» и этой кошмарной, стыдной лжи про «парня», из-за которой уши горели до сих пор. Разум кричал: «Останься дома! Закройся в комнате, делай вид, что тебя нет. Он всё равно ничего не помнит, ты просто пришел и ушел».

Но с другой стороны... Лёша закрыл глаза и снова отчетливо, до единого звука вспомнил слова медсестры, которая догнала его в больничном холле.«Твой Саша попросил передать. Сказал, чтобы ты обязательно приходил к нему снова и поскорее. Говорит, что будет очень ждать тебя».

От этого воспоминания внизу живота разлилось странное, щекочущее тепло. Лёша закусил губу. Саша ждет его. Этот наглый, невыносимый Парадеев, который всю жизнь портил ему кровь, теперь буквально просит его вернуться. И Лёша, несмотря на всю свою панику и гордость, понимал, что просто физически не сможет остаться дома. Его тянуло туда, к этой больничной койке, с такой сокрушительной силой, что спорить с самим собой было бесполезно.

Лёша залпом допил остывший кофе, решительно поднялся и пошел одеваться. На этот раз он аккуратно натянул просторную толстовку, тщательно спрятав под длинными рукавами забинтованный локоть и швы на ладони. Натянул куртку и вышел на улицу, где хлопьями падал мягкий декабрьский снег. Каникулы начались, но для Лёши Деревяшкина эта неделя обещала стать самой сложной в жизни.

До больницы Лёша добрался как в тумане. Ночной мороз сменился мягким снегопадом, и крупные хлопья липли к лицу, заставляя щуриться. В приёмном покое было тихо - субботнее утро утихомирило привычную суету. На этот раз Лёшу пропустили без лишних вопросов; дежурная медсестра лишь тепло улыбнулась ему, как старому знакомому, и кивнула в сторону нужного коридора.

Лёша остановился перед знакомой белой дверью реанимационной палаты. Сердце снова предательски зачастило, ударяя в рёбра. Он сделал глубокий вдох, аккуратно потянул ручку на себя и проскользнул внутрь, стараясь не издавать ни звука.

В палате царил полумрак - жалюзи были плотно прикрыты. Размеренно и тихо пищал монитор, фиксируя ровный, спокойный пульс. Лёша перевёл взгляд на кровать и замер.

Саша спал. Ну, или Лёше так показалось. Парадеев лежал неподвижно, закинув голову на подушки. Правая сторона его лица, скрытая под слоем марли, выглядела пугающе, но левая - бледная, с расслабленными чертами и закрытыми глазами - казалась непривычно спокойной. Без своей вечной высокомерной ухмылки Саша выглядел совсем по-другому. Моложе, беззащитнее. И очень одиноким.

На самом деле Саша не спал. Он услышал тихий скрип двери ещё минуту назад и мгновенно принял решение притвориться спящим. Ему до безумия хотелось посмотреть, как поведёт себя Деревяшкин, когда решит, что за ним никто не наблюдает. Будет ли он снова строить из себя ледяного и безразличного фигуриста?

Лёша на цыпочках подошёл к кровати и тихо опустился на металлический стул рядом. Он долго, не отрываясь, всматривался в лицо Саши. Паника, которая мучила его всё утро дома за чашкой кофе, куда-то бесследно испарилась. Осталась только огромная, давящая вина. Лёша смотрел на белые бинты на чужой шее и щеке, и перед глазами снова вспыхивал тот страшный четверг, летящая во все стороны кровь и Сашин хрип.

Лёша тяжело, рвано выдохнул. Осторожно, будто боясь обжечься, он достал из широкого рукава толстовки свою левую руку. Ладонь, стянутая черными хирургических нитками, всё ещё ныла. Лёша помедлил секунду, а затем медленно опустил свои пальцы на бледную, расслабленную ладонь Саши, лежащую поверх одеяла. Накрыл её сверху, аккуратно, едва ощутимо сжимая.Саша внутри весь подобрался, затаив дыхание. Пальцы Лёши были прохладными, но от этого простого прикосновения по телу Саши пробежала мощная волна тепла. Он почувствовал, как под Лёшиной ладонью слегка натягиваются швы на его собственной руке - Деревяшкин трогал его своей раненой кистью. Но Саша заставил себя не двигаться. Он продолжал держать веки закрытыми, превратившись в слух.

Лёша наклонился чуть ближе к кровати, уставившись на их сомкнутые руки, и заговорил. Его голос был едва слышным, похожим на шелест страниц, глубоким и совершенно лишённым школьной брони

Л-Эх, Парадеев, Парадеев...

Тихо, с горькой усмешкой прошептал Лёша.

Л-Какого чёрта ты вообще полез тогда на этот лёд? Ну зачем? Строил из себя крутого, припёрся бесить меня... Доигрался, придурок.

Лёша замолчал на секунду, сглотнув вставший в горле ком. Он сильнее сжал Сашины пальцы, чувствуя, как в глазах начинает предательски щипать от подкатывающих слёз.

Л-Если бы ты знал, как я испугался, Саша.

Лёшин голос дрогнул, сорвавшись на совсем тихий, болезненный шёпот.

Л-Я когда эту кровь на льду увидел... я думал, всё. Думал, ты умрёшь прямо у меня на руках. Меня так в жизни не трясло никогда. Я сидел в этой скорой и просто молился, чтобы ты дышать не переставал. И плевать мне на этот спорт, плевать на отборочные, на отца... Только бы ты живой остался. Хватит спать уже, Парадеев. Просыпайся поскорее. Мне без твоих дебильных шуток в нашей пустой школе совсем тошно.

Саша слушал этот шёпот, и у него внутри всё буквально переворачивалось от звенящей, оглушительной нежности. Каждое слово Лёши било наотмашь.

«Плевать на спорт... Только бы ты живой остался»

Для Лёши, который жил фигурным катанием, это было самым сильным признанием в мире. Саша чувствовал, как под кожей ускоряется пульс, и изо всех сил молился, чтобы приборы на стене палаты не запищали слишком громко и не выдали его с поличным.

Лёша посидел так ещё пару минут, просто вслушиваясь в ровное дыхание Саши. Затем он аккуратно, медленно убрал свою руку, бережно опустив пальцы Саши обратно на одеяло. Бережно поправил край больничного пледа, натягивая его повыше на чужие плечи,
чтобы Саше было теплее.

Накатившие эмоции, страх, который он прятал глубоко внутри, и близость этого парня на секунду полностью лишили Лёшу контроля. Поддавшись какому-то безумному, неосознанному порыву, он замер, а затем медленно наклонился к самому лицу Саши.

Лёша бережно, едва ощутимо коснулся губами его шеи - чуть ниже белого медицинского бинта, туда, где испуганно и часто билась Сашина жилка. Этот поцелуй был невесомым, отчаянным и полным такой щемящей нежности, которую Лёша никогда ни к кому не чувствовал.

Л-Я буду скучать, - совсем тихо, едва различимым выдохом сорвалось с его губ прямо в чужую кожу.

Лёша резко отстранился, испугавшись собственной смелости. Сердце заколотилось в ушах как сумасшедшее. Он развернулся и на цыпочках, почти бегом бросился к выходу. Спустя мгновение дверь палаты тихо скрипнула и закрылась.

Только тогда Саша наконец-то открыл глаза. Он резко, шумно выдохнул воздух, который, казалось, с трудом удерживал в лёгких всё это время. Саша повернул голову к закрывшейся двери, а затем перевёл взгляд на свою левую ладонь, после чего прижал пальцы к шее - прямо к тому месту, которое только что обожгло призрачным, невероятно горячим поцелуем Лёши. Кожа в этом месте до сих пор горела, а в ушах эхом стояло это тихое:

«Я буду скучать».

Саша медленно закрыл глаза, глубоко вжимаясь затылком в подушку. Внутри него бушевал настоящий, сокрушительный шторм. Ненависть окончательно сожгло дотла, уступив место какому-то новому, огромному и оглушающему чувству, от которого сладко тянуло в груди. Теперь Саша знал всё. И этот поцелуй, который Деревяшкин так отчаянно пытался скрыть, украл у Саши остатки покоя. Саша улыбнулся - на этот раз совсем не зло, а очень тепло и предвкушающе. Игра в скрытность продолжалась, но теперь ставки в ней выросли до предела.

Дверь палаты закрылась с глухим щелчком, и Лёша буквально отшатнулся от неё, словно от удара током. В больничном коридоре, залитом ядовито-белым светом, было пусто и тихо, но в ушах Лёши стоял оглушительный, безумный набат собственного сердца.

Он пошёл по линолеуму вперёд, почти не чувствуя собственных ног. Руки, спрятанные глубоко в карманах широкой толстовки, крупно дрожали.

Л-«Что я, чёрт возьми, сейчас сделал?..

Панически кричал его внутренний голос.

Л-Зачем я его поцеловал? Зачем сказал это?!»

Мысли путались, сменяя друг друга с быстротой калейдоскопа. Лёшу обдало ледяным потом от одной страшной, внезапной мысли: а что, если Саша в этот момент уже проснулся? Что, если он не спал, всё слышал, всё почувствовал, но просто промолчал? От этого предположения Лёша едва не задохнулся посреди коридора, на секунду остановившись. Но он тут же судорожно мотнул головой, отгоняя наваждение. Нет, Парадеев спал. Дышал ровно, веки даже не дрогнули. Он точно спал.

Но главный вопрос, как раскалённое клеймо, выжигался в сознании: зачем Лёша это сделал? Зачем он переступил эту черту?

Лёша на автомате натянул куртку в гардеробе, сдал бахилы и толкнул тяжелую стеклянную дверь, выходя на крыльцо больницы. Уличный морозный воздух мгновенно ударил в легкие, выбивая остатки больничного тепла. Хлопья пушистого декабрьского снега падали на лицо, тая на горящих щеках. Лёша шёл по заснеженной тропе в сторону автобусной остановки, опустив голову и глядя на свои следы.

И именно здесь, посреди звенящей тишины засыпающего в снегопаде города, его наконец-то прорвало на абсолютную, оглушительную честность перед самим собой. Отрезвляющий холод помог мыслям выстроиться в одну чёткую, пугающую и одновременно прекрасную линию.

Вся эта многолетняя, изнуряющая школьная война с первого класса... Все эти яростные взгляды, взаимные оскорбления, стычки у бортика катка и в коридорах... Это не было ненавистью. Лёша вдруг понял это с такой поразительной чёткостью, что у него подкосились колени. Это была извращённая, глухая, защитная реакция. Он прятался за злостью, потому что до безумия, до судорог боялся признаться самому себе в очевидном.

Их школьная ненависть давно, незаметно для них обоих, переросла в любовь. В любовь к Саше Парадееву. В безумную, отчаянную, ломающую все внутренние запреты любовь, которая этой ночью заставила Лёшу орать на врачей и отдавать свою кровь до последней капли. Лёша шёл сквозь метель, и внутри него вместе со страхом расцветало какое-то совершенно новое, щемящее и огромное чувство. Он любил своего главного врага. И пути назад больше не было.

До дома Лёша добрался в одиннадцатом часу вечера, полностью истощённый эмоционально и физически. Нога за порогом пустой квартиры ощущалась чужой, в голове гудело от нехватки крови и пережитого ментального взрыва. Ему не хотелось ни пить кофе, ни проверять телефон, ни думать о завтрашнем дне. Всё, на что у него хватило сил - это скинуть в прихожей куртку и обувь.

Лёша дошёл до спальни, прямо в одежде, как был - в этом огромном оверсайз-лонгсливе со склада больницы, пахнущем антисептиками, - рухнул на кровать. Он уткнулся лицом в подушку, накрылся с головой одеялом и мгновенно провалился в глубокий, тяжёлый сон без сновидений. Десятая глава его жизни была окончена, оставив после себя шрамы на теле и задыхающееся от новой, безумной любви сердце.