Кровь на льду./Паракореши

Глава 8.
Машина скорой помощи с визгом затормозила у бокса экстренной реанимации, когда часы на приборной панели показывали без четверти одиннадцать ночи. Двери распахнулись, впуская внутрь ледяной ночной воздух. Фельдшеры тут же выкатили носилки. Саша был без сознания, его лицо под кислородной маской казалось восковым, а марлевые повязки на шее насквозь пропитались черно-бурой кровью.

Ф-Тяжелый! Ножевое... то есть, рваное лезвием конька, шея и лицо! Давление падает!

На ходу кричал дежурному врачу фельдшер, увлекая каталку по длинному коридору.Лёша, спотыкаясь на ходу в своих коньках с пластиковыми чехлами, бежал следом, как привязанный. На него шикали медсестры, кто-то пытался схватить за плечо, но он никого не видел. Он видел только бледную руку Саши, безвольно свисающую с края носилок.

Перед массивными двойными дверями с горящей красной табличкой «Операционная. Посторонним вход воспрещен» врачи резко остановились.

Х-Сюда нельзя, парень! Жди за дверью.

Отрезал хирург в зеленой форме, на ходу натягивая стерильные перчатки.

Носилки скрылись за дверями, и замок щелкнул с глухим, окончательным звуком. Красная лампа над входом загорелась ярче. Лёша остался стоять один посреди залитого ядовито-белым светом коридора. Вокруг царила оглушительная, стерильная тишина, нарушаемая лишь далеким гулом вентиляции. Лёша тупо опустил голову и посмотрел на свои руки: пальцы были липкими, Сашина кровь уже успела засохнуть под ногтями темной коркой, а его собственный порез на ладони, оставленный в пылу падения, пульсировал тупой, изнуряющей болью

Внутри операционной в этот момент развернулась настоящая битва за жизнь. Под огромными круглыми лампами, заливавшими стол слепящим светом, суетились четверо медиков. Датчики работали на пределе, прерывисто пища и фиксируя критически низкий пульс Саши.

Х-Анестезию внутривенно, быстрее. Ставьте вторую капельницу, он потерял слишком много крови.

Командовал ведущий хирург, склоняясь над раненым.

Скальпели, зажимы и иглы с тихим звоном сменяли друг друга. Медсестры едва успевали подавать стерильные тампоны. Рана на шее оказалась опасной - лезвие конька прошло в паре миллиметров от сонной артерии, чудом не разорвав ее полностью, но сильно задело крупные вены и подкожные мышцы. Хирургу приходилось действовать с ювелирной точностью: аккуратно прижигать кровоточащие сосуды, очищать порезы от микроскопических ворсинок шарфа и послойно сшивать ткани. Вторая рваная рана, прошедшая через всю щеку до самого уха, требовала косметических швов, чтобы лицо Саши не осталось изуродованным на всю жизнь. Операция обещала быть долгой и изнурительной. Кровь продолжала сочиться, несмотря на зажимы.

М-Давление падает! Семьдесят на сорок!

Испуганно крикнула медсестра-анестезиолог.

Х-Мы теряем его, у него гиповолемический шок! Нужна срочная гемотрансфузия!Запросите четвертую группу на складе, живо!

Крикнул хирург, не отрывая взгляда от раны на шее.Через две минуты медсестра вернулась, бледная как полотно:

М-Четвертой отрицательной на складе нет! Закончилась после вечерней аварии, привезут из центра переливания только через час! Он не доживет!

Лёша сидел на кушетке в коридоре, уткнувшись лицом в ладони, когда тяжелые двери операционной с грохотом распахнулись. Из них буквально выбежал запыхавшийся врач-трансфузиолог. Его халат был в пятнах, а лицо выражало крайнюю степень паники.

В-Срочно! Кто-нибудь из персонала есть на этаже?!

Громко, на всю пустую коридор закричал врач.

В-Нам нужен экстренный донор! Четвертая группа, резус отрицательный! Быстрее, парень на столе уходит!

Лёша вздрогнул и вскинул голову. Слыша слова «четвертая группа», он словно очнулся от глубокого анабиоза. Это была его группа. Редкая, чертова четвертая отрицательная, которая передалась ему от мамы. Лёша резко вскочил с кушетки, чуть не упав из-за коньков, и в три шага подлетел к врачу, мертвой хваткой вцепившись здоровой рукой в его медицинский халат.

Л-У меня! У меня четвертая отрицательная!

Закричал Лёша, тяжело дыша. Его глаза горели лихорадочным, безумным блеском.

Л-Берите мою кровь! Сколько надо, всю берите!

Врач на секунду опешил, оглядев испачканного в крови подростка. Он заметил его порезанную ладонь, с которой все еще капала кровь на линолеум, и бледное, трясущееся лицо.

В-Парень, ты несовершеннолетний, да еще и сам ранен, у тебя порез! Ты только что перенес сильнейший шок и удар! Сдавать кровь в твоем состоянии - это смертельно опасно для твоей собственной жизни! Ты можете просто не выдержать потери объема, у тебя сердце встанет! Нельзя!

Попытался оттолкнуть его врач.

Л-Мне все равно! Он - моя жизнь!

Перебил его Лёша, сорвавшись на безумный, отчаянный крик, от которого задрожали стены.

Л-Из-за меня он эту кровь потерял! Я ему её и верну! Слышите?! Обрабатывайте мою руку и качайте, сколько нужно, иначе я отсюда не уйду!

Врач посмотрел на Лёшу, затем на закрытые двери операционной, откуда доносился нарастающий писк датчика остановки сердца. Времени на протоколы и разрешения родителей просто не оставалось. Это был единственный шанс.

В-Быстро за мной в процедурную!

Скомандовал врач, хватая Лёшу за плечо.

Лёшу уложили на соседний стол прямо через стенку от операционной. Медсестра мгновенно обработала его здоровую левую руку спиртом. Лёша даже не поморщился, когда толстая донорская игла с глухим нытьем вошла в его вену. Он лежал, тупо глядя в потолок, и смотрел, как по прозрачной пластиковой трубке побежала его темно-бордовая, горячая кровь. Она текла прямо туда, за стену, в операционную, чтобы наполнить вены Саши. Лёша чувствовал, как с каждой каплей, покидающей его тело, внутри него уходит та страшная, удушающая паника. На ее место приходило странное, звенящее умиротворение. Теперь они были связаны не просто школьной враждой, не просто несчастным случаем. Теперь в венах Саши текла жизнь Лёши.

После процедуры Лёшу вывели обратно в коридор, сунув в руку плитку гематогена и перевязав локтевой сгиб тугой повязкой. Его порезанную ладонь медсестра тоже наскоро зашила и замотала чистым марлевым бинтом. В голове слегка шумело от резкой потери полулитра крови, но Лёша упрямо отказался ложиться в палату. Он снова опустился на жесткую металлическую банкетку у стены операционной.

Вся его одежда - спортивные штаны, рукава толстовки, грудь - была испачкана грязными багровыми пятнами. Но теперь к Сашиной крови добавилась и его собственная. Лёша тупо уставился в противоположную стену, чувствуя, как его начинает колотить крупная, неуправляемая дрожь.

В тишине ночной больницы его мысли, разорванные паникой, начали медленно складываться в жуткую картину. Перед глазами, как заевшая кинопленка, крутился один и тот же момент: взлет, обороты, глухой удар и этот страшный, захлебывающийся крик Саши. Лёша закрыл лицо руками, и подсознание тут же услужливо подсунуло старое воспоминание - писк приборов в реанимации, когда умирала его мама. Грань между прошлым и настоящим стерлась. Лёше казалось, что он заперт в каком-то персональном аду, где лед забирает у него абсолютно всё.

Но самым странным и пугающим было то, о ком он сейчас думал.

Лёша вдруг поймал себя на мысли, что его совершенно не волнует его собственная судьба. Плевать, если Михалыч выгонит его из секции. Плевать, если федерация аннулирует его лицензию и отберет мечту всей жизни. Плевать на отца, который, узнав, устроит ему ментальную казнь. Всё это казалось такой мелкой, ничтожной шелухой по сравнению с тем, чтобы парень за закрытой дверью просто продолжал жить.

Ненависть, которую он бережно взращивал с первого класса, рассыпалась в прах, сгорев в огне этой ночи. Лёша сидел и вспоминал Сашу. Не того наглого задиру, который бросал в него бумажки на уроках, а Сашу из вчерашних рассказов Ильи - парня, который съехал от родителей-тиранов, который замерзал в своей пустой съемной квартире от абсолютного, звенящего одиночества.

Лёша вдруг с поразительной, пугающей ясностью осознал: они ведь были невероятно похожи. Два одиноких, брошенных подростка, которые просто искали тепла. Только Лёша прятался от холода на катке, выжимая из себя все соки ради памяти о маме, а Саша - пытался выбить искру внимания из Лёши, потому что больше ему в этом мире никто не давал никаких живых эмоций.

Издевки Саши были просто извращенной, кричащей просьбой: «Заметишь меня. Посмотри на меня. Я здесь, я живой».

Л-«Господи, почему я не понял этого раньше?

Лёша сжал ладонями голову, чувствуя, как горячие слезы катятся по подбородку, падая на забинтованную ладонь.

Л-Зачем я послал его вчера? Зачем надел эти чертовы наушники? Если бы я просто остановился и поговорил...»

Ему казалось, что они с Сашей связаны на каком-то ментальном уровне. Накатила странная, фантомная тоска - Лёша переживал за Сашу так сильно, так глубоко, словно они не враждовали всю жизнь, а были самыми близкими друзьями, прошедшими через огонь и воду. Или кем-то гораздо более важным. Внутри всё выло от вины и страха за чужую жизнь.

Часы на стене коридора глухо отсчитывали секунды. Одиннадцать. Полночь. Час ночи. Лёша сидел, сжавшись в комок на железной банкете посреди спящей больницы, баюкая раненую ладонь, и без остановки молился об одном: чтобы Саша обязательно открыл глаза. Чтобы его собственная кровь, которая сейчас текла в чужом теле, смогла удержать Сашу на этом свете.