ЛУЧИК || ПЕТЯ КАРАСЕВ

Вика вылетела из подъезда сталинки, как безумная. Из её глаз, полных жгучих, ослепляющих слез, мир двора-колодца казался размытым, расколотым серым маревом.

Она шла, а потом бежала, не зная куда, ведомая лишь одним глухим, парализующим отчаянием. Ноги сами, через километры заснеженных тротуаров и промзон, вынесли её к тому самому месту на окраине, где раньше горела неоновая синяя вывеска клуба «Лебедь».

Теперь здесь всё было мертвым. Вывеску демонтировали, оставив на кирпичной стене лишь грязные серые следы, а служебный вход был заколочен крест-накрест грубыми досками. Изнутри доносился глухой, глупый стук строительных молотков — новые московские хозяева безжалостно перестраивали её прошлое под казино.

Вика прислонилась спиной к обледенелой кирпичной стене и медленно сползла по ней на колени прямо в сугроб. Её прорвало. Она плакала навзрыд, громко, захлебываясь слезами ошеломления, задыхаясь от боли.

Память упрямо, наотмашь подкидывала ей обрывки их девичьего тепла. Всплыл день, когда они, еще совсем девчонки, прятались от проливного летнего дождя под дырявым навесом старых качелей. Сашка тогда, смеясь своим хриплым, ломаным смехом, вытащила из кармана наполовину растаявшую плитку «Аленки», разломила её пополам испачканными в уличной пыли пальцами и протянула ей: «На, Вичка, жуй. Сладость — она сердце греет, когда кругом сырость».
Вспомнился её живой голос в подсобке клуба: «Вичка, ты светлая, домашняя девочка из музыкалки, а Карась — сущая тьма». Сашка ведь всегда, прикрываясь своей напускной уличной наглостью и дорогой косухой, пыталась защитить её, оградить от той грязи, в которой сама увязала по уши.
А теперь Сашка лежала под брезентом на холодном питерском асфальте. Прошлого больше не было. Всё тепло их двора вымерзло за одну ночь.

— Девушка... Вам плохо? Помощь не нужна?

Тихий, вкрадчивый и пугающе вежливый голос заставил Вику вздрогнуть. Она резко вскинула голову, утирая слезы рукавом. Перед ней стоял мужчина — неприметный, в сером поношенном пальто, с аккуратно зачесанными волосами и блеклым, бесцветным лицом. Он смотрел на неё из-под старых очков с мягким, участливым сочувствием.

Внутри Вики в эту секунду, под пеленой слез и паники, лопнула последняя струна. Стальной стержень её характера превратился в слепую, неуправляемую ярость. Ей было плевать, кто перед ней. Ей нужны были ответы.

Она резко вскочила на ноги, сделала шаг вперед и мертвой, дикой хваткой вцепилась пальцами в шиворот его серого пальто, с силой встряхивая мужчину. Её лазурно-янтарный взгляд полыхал безумным, страшным огнем.

— Ты! — сорвавшись на хриплый, яростный крик, потребовала она, приближая свое заплаканное лицо к его лицу. — Говори быстро, если жить хочешь! Где искать Флору?! Борисовну, Жигаленскую. Отвечай!

Мужчина от такой бешеной наглости девчонки на секунду опешил. В его больных, извращенных глазах проскочила хищная, зловещая искра. Он быстро оценил обстановку — глухой переулок за клубом, никого вокруг, только рев стройки внутри. На его бесцветном лице проступила мягкая, послушная улыбка.

— Ну тихо, тихо, тише, девочка... — вкрадчиво прошептал он, аккуратно снимая её пальцы со своего воротника. — Зачем же так кричать? Я знаю, где Флора Борисовна. Я знаю её новый адрес. Поехали, я тебя отвезу. Тут моя машина на углу стоит. Пошли, не мерзни.

Шок и отчаяние полностью лишили Вику осторожности. Она безвольно кивнула, утирая новые слезы, и быстро пошла за ним. Они сели во все еще теплую, старую легковушку, стоявшую в тени тополей. Мужчина уверенно крутанул ключ в замке зажигания, и машина плавно тронулась с места, увозя её прочь от заколоченного «Лебедя».

***
Они ехали долго. За окнами автомобиля Владимир медленно сменялся унылыми, голыми пригородными перелесками, а городские сталинки превратились в редкие, заброшенные дачные поселки и промзоны. Вика сидела на переднем сиденье, безучастно глядя на трассу. Кольцо паники постепенно уступало место тупой, звенящей пустоте. Мысли о Юре в питерской ментовке и о мертвом теле Саши Лебедь выжигали сознание.

— А вы уверены, что мы правильно едем? — неожиданно опомнившись, глухо спросила Вика, оборачиваясь к водительской кабине. За окном уже тянулся глухой, заброшенный сосновый бор, и на дороге не было ни одной живой души. — Флора ведь не может жить в такой глуши. Где Жигаленские?

Мужчина не ответил. Он плавно, без единого резкого движения свернул с трассы на занесенную снегом проселочную просеку, проехал метров сто вглубь леса и резко ударил по тормозам. Двигатель заглох. В салоне воцарилась удушливая, мертвая тишина, прерываемая только свистом ветра.

— Приехали, — тихо, пугающе спокойно произнес он.

Вика дернула на себя ручку двери, но та оказалась намертво заблокирована. Сердце испуганно пропустило удар, внутри мгновенно заворочался тот самый первобытный, липкий страх.

— Вы чё... Откройте дверь! — закричала она, оборачиваясь к нему, её разноцветные глаза расширились от ошеломления.
— Мне нужно кое-что взять на заднем сиденье, — мягко, вежливо перебил её мужчина, и на его бесцветном лице проступила та самая безумная, звериная ухмылка.

Он не стал тянуться назад. Вместо этого он резко, всем своим весом навалился на Вику, впечатывая её спиной в пассажирское сиденье. Его крупные, сильные пальцы мгновенно, мертвой удушающей хваткой сомкнулись на её тонкой шее, перекрывая доступ к кислороду.

Воздух в легких Вики разом кончился. Проклятый, парализующий спазм петли сжал горло. Перед глазами поплыли цветные, багровые круги, а лицо маньяка начало растворяться во тьме. Вика судорожно, в панике попыталась вырваться — её длинные пальцы впились в его лицо, царапая кожу, но хватка на шее только усилилась. Она задыхалась.