ЛУЧИК || ПЕТЯ КАРАСЕВ

Майская ночь обрушилась на пригородный лес душной, липкой темнотой, в которой пахло прелой хвоей, мокрым мхом и близким грозовым дождем. Воздух в запертом салоне старых Жигулей казался осязаемо горячим, почти ошпаривающим. Темнота уже готова была окончательно поглотить сознание Вики, когда внутри её истерзанного тела рванул тот самый упрямый стержень, который никогда не позволял ей ломаться перед уличной грязью.

Давящий, парализующий шок отступил, уступая место чистой, первобытной ярости выживания. Собрав последние, тающие силы, Вика резко, со всей одуряющей злостью вскинула колено вверх, наотмашь сокрушительно ударив маньяка прямо между ног.

Мужчина утробно, хрипло взвыл. Хватка на её шее мгновенно ослабла, его бесцветное лицо исказилось от дикой, парализующей боли, и он тяжело завалился боком на водительское сиденье, хватаясь руками за пах.

Вика не стала ждать ни секунды. Она судорожно рванула на себя защелку блокировки двери, вывалилась из Жигулей прямо в мокрую, густую майскую траву и, тяжело, с хрипом втягивая ртом сырой воздух, бросилась бежать прочь от просеки. Лес давил на неё голыми ветками, пронзительный весенний ветер сек лицо, но она бежала, не чуя под собой ног, захлебываясь слезами ошеломления и паники. Километры пролетели как в лихорадочном сне, пока впереди наконец не замаячили серые, сонные окраины Владимира.

Она влетела в первый попавшийся открытый подъезд старой облупившейся хрущевки, без сил рухнув на холодные бетонные ступеньки между этажами. Её всю крупно, неистово трясло, изумрудное платье было разорвано у ворота, а на шее наливались багровые полосы. Вика спрятала лицо в ладони, содрогаясь от беззвучного плача.

— Девушка? С вами всё в порядке?

На лестничную площадку сверху медленно спустился мужчина. Высокий, подтянутый, с тонкими, интеллигентными чертами лица и глубоким, завораживающим взглядом. Это был Генрих — экстрасенс, который проводил свои сеансы гипноза в ДК. Он окинул испуганную, израненную девчонку спокойным, оценивающим взором и мягко, без капли уличной наглости протянул ей руку.

— Вас кто-то обидел? На вас лица нет. Пойдемте, я живу этажом выше. Вам нужно согреться. Вы можете переночевать у меня, я вас не трону.

Вика посмотрела на его чистые, спокойные руки и безвольно кивнула, подчиняясь его тихому, гипнотическому авторитету. У неё просто больше не осталось сил бороться в эту страшную ночь.

Генрих привел её в свою небольшую, скромную хрущевку, где каждая деталь дышала тихим, глубоким интеллигентным уютом. Здесь пахло сушеными лекарственными травами, старой бумагой, воском и лавандовым мылом. На старом деревянном комоде мерно, убаюкивающе тикали ходики, а тусклый свет настольной лампы под зеленым абажуром мягко рассеивал темноту, не резав заплаканные глаза. Тут не было наглого уличного гонора, не звенел бандитский хрусталь, и этот покой медленно, мучительно трезвил Викино перепуганное, сожженное паникой сознание.

Генрих действовал удивительно бережно, по-отечески. Он молча принес ей свой тяжелый, пушистый махровый халат, пахнущий лавандой, помог укутать дрожащие плечи и усадил на старую, уютную кушетку. На кухне негромко, мирно зашумел старый эмалированный чайник. Мужчина сам принес тяжелую стеклянную баночку с мазью, аккуратно коснулся багровых полос на её шее своими прохладными, тонкими пальцами, а затем заварил крепкий чай с мелиссой в старой фарфоровой кружке.

— Выпей, — тихо, завораживающе произнес Генрих, протягивая ей горячую чашку. Его глубокий, гипнотический голос обволакивал, унимая лихорадочную дрожь в её теле. — Тебе нужно согреться. Ложись спать, здесь тебя никто не тронет. Стены этого дома помнят много боли, но сегодня они защитят твой свет.

Вика обхватила пальцами теплую кружку, чувствуя, как под пушистой тканью халата её паника медленно, каплей за каплей сменяется тяжелым, депрессивным оцепенением. Она заснула прямо на кушетке, сжимая в руке край его рукава, как потерявшийся ребенок, и этот тихий, сонный дом укрыл её от уличного ада.

                                             ***
Майское утро в хрущевке Генриха занималось медленно, сквозь густую пелену весеннего тумана. Окна на кухне были распахнуты настежь, и в комнату вместе с сырым утренним воздухом прорывался оглушительный, свежий шум майского ливня, стучащего по жестяному козырьку. На подоконнике в глиняном горшке зеленел куст дикой герани, а на плите мерно исходил паром старый кофейник.

Вика так и сидела у окна, завернувшись в отцовский халат. Она беззвучно сжимала в руках фарфоровую чашку, невидящим взглядом наблюдая, как крупные капли дождя разбиваются о стекло. Генрих на плите аккуратно помешивал ложкой овсяную кашу в закопченной кастрюльке.

В его движениях только глубокое спокойствие. Настоящий, мирный быт, который казался Вике нереальным после всего пережитого.

                                             ***
В это же время из Санкт-Петербурга вернулся Юра. Менты отпустили его из питерской управы за неимением улик, но этот полуторагодовалый скачок и черная смерть Саши Лебедь окончательно сожгли в нем прежнего романтичного художника. На нем не было лица. Изнуряющая, злая обида и ошеломление превратили его взгляд в холодную, застывшую бездну.

Флора Борисовна была искренне обеспокоена сыном. Его поместили в один из ее гаражей, уложив на старом диване, подальше от чужих уличных глаз. Как только тот начал отрывать глаза, тупо всматриваясь в серый бетонный потолок бокса, она осторожно подошла ближе, кутаясь в свою дорогую шубу, и спросила:

— Джин сказал, что ты едва на ногах стоял. Как ты, Юрочка?

— Где отец? — глухо, мертвым сорвавшимся голосом спросил Юра, даже не здороваясь. Его пронзительный взгляд искал хоть какую-то опору в этом разрушенном мире.—

В ДК сидит, — ответила Флора, затягиваясь сигаретой [INDEX: 1.2.1]. — Опять свои сеансы крутит. Юр, тормози... Поговори со мной. Что в Питере случилось?

— Делаешь вид, будто не при чем?!

Сорвавшись с дивана, он в порыве гнева начал устраивать переполох, круша предметы вокруг взмахами рук. Вся его злая, изнуряющая обида на новый мир матери, горе от утраты возлюбленной, которая оставалась единственной его надеждой на жизнь, рвалось наружу диким, безумным потоком.

Юра швырял канистры, сносил ящики с инструментами, не контролируя себя.Снося очередную вещь, он в порыве задел тяжелую фарфоровую вазу, стоявшую на стеллаже. Она с грохотом разлетелась на куски, и в осколках на грязном бетонном полу гаража внезапно виднелся прозрачный плотный пакет, доверху набитый белым порошком. Юра замер как вкопанный, его рваное дыхание со свистом вырывалось из груди, а расширившиеся глаза в упор уставились на эту находку.

— Что это?! — выдохнул он, и его голос сорвался на сип. — Ты... ты теперь наркоту толкаешь, мам?!

Юра смотрел на родную мать, и внутри него от этой уличной изнанки всё окончательно выгорело.

— Да пошла ты... — мертвым голосом выдохнул он, хватаясь за грязную куртку. — Вы все здесь монстры. До единого.

***
Он нашел Генриха в полутемном актовом зале ДК. На сцене как раз горели тусклые софиты, а за столом сидел Генрих, настраивая маятники и подготавливая реквизит для очередного сеанса. Увидев бледного, восставшего из ада сына, Генрих мгновенно поднялся со своего места, и в его всегда спокойных глазах прорезалась глубокая тревога. Он быстро подошел и перехватил Юру за плечи.

— Юрка... Вернулся, — тихо произнес Генрих, а затем, понизив голос, добавил: — Подруга твоя, Вика. Она сейчас у меня на квартире. Я встретил её вчера поздно ночью в своем подъезде, всю избитую, напуганную... Какой-то монстр пытался задушить её в лесу, она еле сбежала.

Юра мгновенно изменился в лице. Шок вышиб из него остатки питерской меланхолии. Забыв про всё на свете, он сорвался с места и со всех ног бросился к дому отца.

Дверь хрущевки распахнулась с коротким, паническим щелчком, и Юра буквально влетел в прихожую, тяжело, шумно дыша. Вика так и сидела на кухне у открытого окна, под аккомпанемент шумящего майского ливня. Едва их взгляды — разноцветный лазурно-янтарный и чистый, израненный юрин — встретились, между ними словно лопнула невидимая стена.

Юра в три шага преодолел расстояние, разделявшее их, все еще не веря, что все вокруг действительно с ним происходит. Его руки намертво, до хруста в костях обняли её за талию. Вика разрыдалась — громко, навзрыд, впервые за эти сутки отпуская весь свой парализующий страх. Она судорожно вцепилась тонкими пальцами в его куртку, которая всё еще пахла сыростью и питерской грязью.

В этом отчаянном, звенящем объятии посреди маленькой мирной кухни они вместе проживали свое общие, черное горе — потерю Сашки, арест Петра, крах их чистого прошлого. Защитить друг друга им было больше не от кого. Они плакали молча, содрогаясь всем телом под шум весеннего дождя, деля эту невыносимую боль на двоих.

Ближе к вечеру, когда ливень утих, они вышли на улицу. Воздух Владимира был чистым, пахнущим молодой листвой и мокрым асфальтом, но этот майский уют только обострял их внутреннюю пустоту. Они зашли в грязную привокзальную рюмочную и молча, не мигая, выпили по стопке паленой водки, чтобы хоть как-то заглушить эту разрывающую аорту боль. Алкоголь мгновенно ударил в голову, разжигая внутри Вики что-то необузданное. Она вскинула бледное лицо со следами душения на шее и жестко посмотрела на Юру.

— Юр... Поехали к ней. К твоей матери. Поехали, сейчас же!

***
Они примчались к новому загородному дому Флоры Борисовны, когда майский ливень хлынул с новой, ожесточенной силой. Огромный особняк, обнесенный монументальным кирпичным забором, казался зловещей крепостью.

Юра рванул на себя тяжелую калитку, увлекая Вику за собой, но дойти до крыльца им было не суждено. Прямо у кованых ворот, под безжалостными струями дождя, дорогу им перерезал Джин. Он стоял в расстегнутой кожанке, поигрывая ключами от машины, и на его наглом лице блуждала всё та же приторная, развязная ухмылка фаворита, который возомнил себя хозяином этой теневой империи.

— Тормози, парень, — Джин лениво преградил им путь, брезгливо окинув взглядом их промокшие куртки и грязные ботинки.— Флора занята, у неё дела серьезные.На участок я вас не пущу. Если есть вопросы, приходите завтра

.В этот момент из стеклянных дверей особняка на крыльцо медленно вышла сама Флора Борисовна.

На ней был черный атласный халат, компенсирующий с серостью грозового неба. Увидев у ворот сына и рыжую девушку, она застыла на верхней ступени.

— Я думала, что ясно дала тебе тогда понять...
— Это ты сделала, да?! Это твоих рук дело, чудовище?! — с порога, перекрывая гул бьющего по асфальту ливня, неистово закричала Вика через решетку ворот. Её лазурно-янтарный взгляд полыхал таким безумным, первобытным гневом, что Джин невольно отступил на полшага.

Вика до боли в пальцах вцепилась в холодные кованые прутья ворот, нависая всем своим телом. На её бледной шее зловеще чернели свежие, налившиеся кровью полосы от пальцев того извращенца. Шок от пережитого насилия выгорел, превратившись в испепеляющую уличную ненависть.

— Это ты Сашку в Питере подставила! — Вика задыхалась от слез, её всю крупно трясло, а голос срывался на истошный.

— Ты её заказала! Тебе же Юрка здесь нужен был, во Владимире, под твою грязную наркоту и свои дела! Ты его из Питера вернуть, вот и сдала питерским бандитам Сашку! Из-за тебя, из-за твоих вонючих денег Сашка сейчас в земле мертвая лежит! Зачем ты девчонку сгубила, тварь?! Зачем?!

Флора Борисовна медленно сошла с крыльца и остановилась в паре метров от ворот, подставив меха под капли дождя. Ни один мускул не дрогнул на её лице, но в глубине ледяных глаз промелькнуло секундное, тяжелое ошеломление — она не ожидала от этой девчонки такого бешеного, сокрушительного наезда прямо у своего порога.

Флора медленно затянулась сигаретой, пряча огонек от ливня, и процедила со стальным, леденящим нажимом.

— Ты чё мелешь, девчонка? Совсем рассудок потеряла? На кого ты голос у моих ворот поднимаешь? Я Лебедя не трогала. А ты рот свой прикуси, пока ребята тебе его силой не зашили

— Врешь! Ты всю жизнь нам сломала! — Вика сорвалась на дикий плач, её лазурный глаз расширился от ярости. — Ты Пете жизнь сожгла, а теперь пацанов Жигаленских дрянью этой травить заставляешь! Ты всех нас под себя подмять решила?!

Джин, видел, что обстановка накаляется до предела. Он сделал широких шаг вперед, бесцеремонно и грубо перехватил Вику за раненую шею и плечо сквозь решетку, с силой толкая её назад, на залитый грязью тротуар.

— Слышь, фифа разноглазая, рот свой завали и пошла вон отсюда! На выход, кому сказал! Юрец, забирай свою дуру сумасшедшую, пока наши ей вторую шею на авторынке не намылили! Пошли вон от ворот!

Юра, который всё это время стоял у калитки — бледный как смерть, с застывшей на лице питерской бездной, — вдруг сделал один короткий шаг вперед. В его когда-то чистых глазах, всегда таких мягких, сейчас прорезалась такая злая, изнуряющая и холодная обида на мать, от которой Флоре Борисовне стало физически не по себе.

Вся его боль по убитой Сашке, вся ненависть к этой грязной изнанке их дома вырвались наружу сокрушительным взрывом.

— Мам... Ты чудовище, — тихо, но так отчетливо, что этот шепот разрезал шум дождя громче автоматной очереди, произнес Юра.— Ты всех нас уничтожила. Всех.

Юра резко развернулся, мертвой хваткой перехватил Вику под руку, прижимая её, трясущуюся и плачущую, к своему плечу, и стремительным, яростным шагом пошел прочь от проклятых ворот, прямо под проливной майский дождь.

— Юра! Юрка, стой! Вернись, дурак! Куда ты?! — Флора Борисовна впервые за эти полтора года железного правления сорвалась на отчаянный, жалкий и по-женски страшный крик прямо посреди залитого ливнем двора. Её безупречное самообладание дало тектоническую трещину. Из её груди вырвался глухой, болезненный стон. Она сделала два быстрых, хаотичных шага вслед за сыном к закрытым кованым воротам, протягивая к нему руки.

Ей хотелось закричать, оправдаться, приказать Джину распахнуть калитку, силой удержать своего среднего, светлого сына, ради которого она и тащила на себе всю эту теневую империю.

Ей хотелось сказать, что она спасала его, но горло перехватило удушливым, мертвым спазмом.Но Юра даже не обернулся. Калитка за ними захлопнулась со звенящим, гробовым металлическим стуком, который страшным эхом разнесся по пустынной загородной дороге.

Флора Борисовна медленно, бессильно опустила руки. Женщина промокла, тяжелые капли дождя стекали по её лицу, смывая маску величия. Она стояла одна посреди своего роскошного двора, запертая внутри собственной золотой клетки, и тяжело, сокрушительно взгрустнула, роняя одинокую, скупую слезу.

Вся её монументальная власть в этот миг казалась ей прахом. Она осталась королевой города, но потеряла всех своих сыновей.