ЛУЧИК || ПЕТЯ КАРАСЕВ

Прошло полтора года. Время во Владимире не просто шло — оно затягивало старые раны липкой, грязной изнанкой криминальных девяностых. После той сокрушительной зимы, когда за решеткой сизо исчез Пётр, оборвалась жизнь его отца, семейство Карасёвых окончательно перестроило этот город. Больше не было троллейбусов и честной бедности.Флора Борисовна железной рукой подмяла под себя Жигаленских, сменив старую рабочую одежду на дорогие меха и став безжалостной королевой теневого бизнеса.

Для Вики эти полтора года превратились в глухую, осознанную изоляцию. Тот страшный шок, когда Петя признался, что лично, до смерти забил кастетом Олега ради неё, навсегда выжег из её души прежнюю беззаботность. Вика прекрасно понимала, что законы улицы жестоки, первобытны и никого не щадят в это проклятое время. Она видела изнанку Владимира, знала, на что способны Жигаленские , но принять эту страшную правду сердцем, простить умышленное, хладнокровное убийство... это было выше её сил, выше её человеческих возможностей.

Она оборвала все связи с ними. Единственной ниточкой, державшей её над пропастью депрессии, оставались музыка и... Саша с Юрой.

Они уехали внезапно. В самый разгар весенней распутицы Сашка Лебедь сама нашла Вику.

Позвонила из привокзального автомата, её голос в трубке звучал непривычно тихо, без уличной наглости: «Вич, прости, что сбегаем так, втихаря. Это вынужденно. В Питер поедем. Хочу с ним новую жизнь начать, с нуля. Семью построить. Подальше от этого владимирского дерьма».

Вика тогда не стала её держать. В её чувственной натуре не было эгоизма — она искренне, до слез порадовалась за подругу и за Юру, у которого Сашка Лебедь стала личным, спасительным щитом.

***
Майское солнце робко пробивалось сквозь высокие окна учебного класса музыкальной академии Владимира. Наступил теплый полдень. Вика сидела за большим роялем, ведя занятие у младших ребят.

— Вот так, помягче, Антошка... — Вика ласково коснулась маленьких пальчиков семилетнего мальчишки, который упрямо пытался одолеть простую детскую пьесу. — Не стучи по клавишам, как по забору. Представь, что это капли дождя по стеклу стучат. Нежно-нежно. Ну-ка, еще раз с третьей цифры.

Малыш сосредоточенно сопел, смешно высунув кончик языка, и снова нажал на клавиши. В этот раз мелодия полилась чисто, без фальши. Весь класс — еще трое таких же притихших, лопоухих первоклашек — завороженно слушали, болтая ногами в коротких штанишках. В эти минуты, глядя на их чистые, не знавшие взрослой грязи лица, Вика чувствовала, как её тревога внутри расслабляется, уступая место трепетному, материнскому теплу. Музыка и эти дети были её единственным спасением, глотком чистого воздуха, в котором она так нуждалась.

— Ну всё, на сегодня закончим, — улыбнулась Вика, закрывая нотную тетрадь, и её лазурно-янтарный взгляд потеплел. — Бегите по домам, хулиганы. Юлька, шарф завяжи, на улице ветер.

Ребята с веселым гамом посыпались из класса, а Вика медленно накинула куртку и вышла на крыльцо академии.

Идиллия закончилась прямо у порога. Налетел резкий, холодный ветер. На полоске асфальта у кованых ворот стояли двое Жигаленских пацанов — в новеньких, дорогих кожаных куртках, сытые, наглые, лениво лузгающие семечки. Теперь, под крылом Флоры Борисовны, они чувствовали себя абсолютными хозяевами жизни.

Цыган нагло сплюнул шелуху прямо под ступеньки, разглядывая Вику с нахальной, развязной ухмылкой, и даже не подумал уступить дорогу. В их позах сквозила уверенность людей, готовых подмять под себя всё вокруг.

Вика замерла на верхней ступеньке крыльца, скрестив руки на груди.

— Надо же... Вы теперь и последние человеческие места крышуете, пацаны? Как благородно с вашей стороны. Что, Флора Борисовна талоны на музыку ввела или с первоклашек долю за Баха трясете?

Жигулёвские от такой кавалерийской наглости девчонки даже бровью не повели.Цыган лишь нагло усмехнулся, поигрывая ключами от девятки, и процедил сквозь зубы:

— Ты, рыжуля, язык-то прикуси. Ходим где хотим. Нам Флора Борисовна велела тут всё прочесать, так что стой смирно и не выступай. Рано или поздно под нас все лягут.
Вика даже смотреть на них больше не стала — брезгливо прошла мимо, едва не задев плечом, быстрыми шагами направилась к Большой Московской.

***
Дома атмосфера быта встретила её привычным янтарным уютом. Пахло свежим чаем с чабрецом и пирогом. Софья Эдуардовна сидела в кресле у окна, мерно перебирая старые филармонические афиши.

— Викуша, пришла, родная? — ласково улыбнулась бабушка. — Садись чай пить, совсем бледная с этой своей работы возвращаешься.

— Пришла, бабуль, привет, — Вика нежно поцеловала её в сухую щеку, разулась и сразу прошла в коридор к дисковому телефону.

Сердце лихорадочно колотилось от предвкушения. Набрав длинный питерский номер, который Сашка оставила ей на крайний случай, Вика прижала трубку к уху. На том конце после трех гудков ответил знакомый, счастливый Сашкин голос. Они проболтали минут двадцать. Саша увлеченно рассказывала, как они обустроились в Ленинграде, как Юра начал писать новые картины, и как они счастливы в своем маленьком, чистом мире, где нет Жигаленских разборок.

— Сань, я тут подумала... — тихо, с затаенной нежностью перебила её Вика, накручивая телефонный провод на палец. — Я соскучилась очень. Короче, я завтра собираюсь на поезд. Билеты уже взяла. Приеду к вам на пару дней, от этого ада отдохну. Хочу вас обнять.

— Вичка! Да ладно?! — Сашка в трубке буквально взвизгнула от радости. — Всё, ждем! Юрке сейчас скажу, он с ума сойдет от счастья! Встретим на вокзале, поняла? Ждем тебя!

Вика положила трубку, улыбаясь впервые за долгое время. На душе было тепло. Она была уверена, что завтра начнется её новая, светлая страница.

***
Следующее утро обрушилось на Владимир сокрушительной, черной катастрофой.
Вика стояла в прихожей, застегивая дорожную сумку, когда из кухни донесся страшный, испуганный возглас Софьи Эдуардовны. Из старого черно-белого телевизора, пробиваясь сквозь белый шум помех, диктор экстренного выпуска новостей зачитывал дежурную криминальную сводку.
Вика на негнущихся ногах зашла на кухню и застыла, чувствуя, как ледяной спазм удушья намертво перекрывает ей горло.

На экране показывали серый, залитый дождем питерский переулок, оцепленный милицией. А в самом центре кадра, прижатый к кирпичной стене дома, стоял Юра. Его лицо было бледным как мел, черты лица судорожно искажены, а в чистых, меланхоличных глазах застыл такой оглушительный, первобытный ужас и ошеломление, от которых Вике стало физически плохо. Его тонкие пальцы были испачканы серой питерской грязью, он кричал что-то беззвучно, пока милиционеры грубо пытались оттащить его от накрытого брезентом тела на асфальте.
«...сегодня ночью в Санкт-Петербурге в ходе криминальных разборок местных группировок была жестоко убита жительница Владимира Александра Лебедь, известная в определенных кругах как Саша Лебедь... Находившийся с ней спутник, Юрий Карасёв, задержан для выяснения обстоятельств...» — ровно, мертвым голосом чеканил диктор.

Саша мертва. Её Сашка, которая еще вчера вечером смеялась в трубку и обещала построить семью в Питере, теперь лежала мертвой на холодном асфальте. А Юрка... Юра остался один в этом адском месиве, абсолютно сломанный и уничтоженный

Вика выронила сумку из рук. Ошеломление и парализующий ужас сковали тело. Словно не веря в происходящее, в кошмар, сказанный ведущими в говорящей коробке, она подошла ближе.

— Нет... Нет, это неправда. Этого не может быть... — беспомощно, сипло зашептала Вика, пятясь назад.

Сознание упрямо, до боли отказывалось верить в происходящее. Голова кружилась так сильно, что пол уходил из-под ног. Ей казалось, что это чудовищный, липкий кошмар, душный сон, который вот-вот должен закончиться. Она не могла сделать вдох. В панике Вика рванулась к бабушке, мертвой хваткой вцепилась пальцами в её плечи, сминая ткань домашней шали, и начала неистово, судорожно трясти Софью Эдуардовну.

— Бабуль! Разбуди меня! Пожалуйста, разбуди! — захлебываясь слезами ошеломления, закричала Вика, и её лазурно-янтарный взгляд метался по лицу старушки в абсолютном, диком безумии. — Скажи, что это сон! Мне снится это, да? Скажи мне! Пожалуйста, умоляю тебя, сделай что-нибудь, разбуди меня! Сашка не могла... Она же ждет меня на вокзале! Бабуль, разбуди!

Софья Эдуардовна сама плакала, её руки дрожали, она пыталась прижать внучку к себе, поймать её бьющиеся ладони:

— Викуша, маленькая моя, опомнись... Господи, Вика, тише...Но Вика продолжала дергать её за плечи, увязая в этом парализующем испуге.

Картина из телевизора не исчезала, уродливо пульсируя в глазах. Сон не заканчивался.