Когда дым рассеивается

Дни после того вечера в гостиной тянулись для Фреда как проклятые. Он пытался вести себя как обычно — шутил громче, чем надо, толкал Джорджа локтем, чтобы тот подыграл, смеялся над любой ерундой, лишь бы никто не заметил, что он всё время косится на лестницу, ведущую в спальни девочек. Но это не работало.

Гермиона будто растворилась. Если она и появлялась в гостиной, то ровно на столько, чтобы схватить книгу и исчезнуть снова. Если они сталкивались в коридоре, она смотрела сквозь него — не с гневом, не с обидой, а так, будто он стал невидимкой. И от этого Фреду было хуже всего.

Он пробовал заговорить. Один раз поймал её у доски объявлений, когда она прикрепляла расписание дежурств.

— Эй, Грейнджер, — начал он, стараясь, чтобы голос звучал легко, как будто ему вообще всё равно. — Ты тут опять всё расписала… по минутам. Даже перерыв на вздох, наверное, есть?

Она не подняла глаз. Просто поправила угол пергамента, чтобы он висел ровно.

— Фред, если ты хочешь что-то сказать — говори. Если нет — мне нужно идти. У меня консультация по трансфигурации.

— Да я просто… — он запнулся, потому что «просто хотел убедиться, что ты не ненавидишь меня» звучало слишком жалко даже для его собственных ушей. — Просто хотел спросить, не видела ли ты Ли… он потерял свою любимую палочку.

Гермиона наконец посмотрела на него. В её взгляде не было злости — только усталость.

— Спроси у него самого, Фред. Он сидит в библиотеке, пытается выучить заклинание, которое ты вчера заставил его опробовать на себе.

И она ушла, оставив его одного перед этой доской с идеально ровным пергаментом.

Джордж молча наблюдал за этими попытками. На третий день он просто положил руку Фреду на плечо, когда тот в очередной раз собирался рвануть к лестнице, чтобы «просто спросить, как дела».

— Не надо, — тихо сказал Джордж. — Дай ей время. Ты её напугал. Не тем, что поцеловал… а тем, как это сделал. Резко. Без предупреждения. Для неё это как взрыв в тишине.

Фред хотел огрызнуться, сказать, что он никого не пугает, но слова застряли. Потому что Джордж был прав.

Ли пытался сгладить углы по-своему.

— Слушай, — сказал он однажды вечером, когда Фред в сотый раз переставлял вещи на столе, лишь бы чем-то занять руки. — Может, напиши ей записку? «Прости, я был идиотом». Или «Это всё из-за фиолетового дыма». Что-нибудь.

— Она не поверит, — мрачно буркнул Фред. — Она знает, что это был не дым.

В тот вечер в гостиной было непривычно тихо. Джордж что-то чертил в блокноте, Ли лениво листал «Пророк», а Фред смотрел в огонь и пытался не думать о том, где сейчас Гермиона и что она делает.

Дверь в гостиную распахнулась, и в комнату влетела Джинни. Её щёки пылали, глаза были тёмными от злости и беспокойства одновременно. Она остановилась прямо перед близнецами, тяжело дыша, будто бежала через весь замок.

— Вы, — выдохнула она, ткнув пальцем сначала в Фреда, потом в Джорджа, — вы вообще хоть что-нибудь замечаете?!

Джордж вздрогнул и захлопнул блокнот.

— Джин, полегче… Что случилось?

— Случилось?! — Джинни почти кричала, но тут же понизила голос, будто боялась, что её услышат. — Случилось то, что Гермиона уже три дня почти не выходит из комнаты. Ест там, спит там… ну, пытается спать. А когда я захожу, она делает вид, что всё в порядке, но я же вижу! Она плачет, Фред! — она резко повернулась к нему, и в её взгляде было столько укора, что Фред невольно попятился. — Она плачет уже несколько дней, и я знаю, что это из-за тебя. Потому что ты вечно сначала делаешь, а потом думаешь!

Фред почувствовал, как земля уходит из-под ног. Его лицо побелело, а потом снова покраснело, но уже не от злости, а от стыда.

— Она… плачет? — прошептал он, и голос его звучал чужим, хриплым. — Джинни, я не хотел… я просто…

— Вот именно — ты просто! — Джинни шагнула ближе, её голос дрожал. — Ты не думаешь, что для неё всё это… серьёзно. Что она не может просто отшутиться, как ты. Ты для неё… важен. И когда ты так резко… так грубо… ты не просто обидел её, ты заставил её сомневаться во всём. В себе. В том, правильно ли она всё делает.

Ли медленно отложил газету, будто боялся пошевелиться и спровоцировать Джинни на новый взрыв. Джордж встал, подошёл к сестре, положил руки ей на плечи.

— Тише, Джин, тише… Мы разберёмся.

Но Джинни не слушала. Она снова посмотрела на Фреда, и в её глазах стояли слёзы — не от обиды, а от бессилия что-то исправить.

— Сделай что-нибудь, Фред, — уже тише сказала она. — Или хотя бы перестань делать вид, что ничего не случилось. Она не железная.

Она резко развернулась и ушла, хлопнув дверью так, что в камине взметнулись искры.

Тишина, которая повисла после её ухода, была тяжёлой, давящей. Фред стоял, сжав кулаки, и чувствовал, как внутри всё сжимается от боли и вины.

— Фред… — начал Джордж, но Фред уже не слушал.

Он резко сорвался с места, рванул к лестнице, но замер на первой ступеньке. Его рука дрогнула на перилах. Он хотел бежать к ней, хотел сказать, что он идиот, что он не хотел её ранить, что он готов извиняться хоть тысячу раз… но он остановился. Потому что вдруг понял: если он сейчас ворвётся туда, будет кричать, оправдываться, пытаться всё исправить одним махом — он сделает только хуже.

Он медленно опустил руку, повернулся и пошёл обратно в гостиную. Сел на диван, уронил голову в ладони.

— Я не знаю, что делать, — глухо сказал он, не поднимая головы. — Я всё испортил.

Джордж сел рядом, молча положил руку ему на спину. Ли молча протянул ему кружку остывшего чая.

А наверху, в спальне, Гермиона сидела, прижавшись спиной к изголовью кровати, и пыталась унять дрожь в пальцах. Джинни ушла, пообещав вернуться с горячим шоколадом, и Гермиона была ей благодарна хотя бы за то, что не нужно было делать вид, что всё хорошо.

Слезы наконец прорвались, горячие и горькие, и она уткнулась лицом в подушку, чтобы никто не услышал, как она плачет. Она пыталась убедить себя, что ей всё равно, что это была просто ошибка, просто паника, просто… ничего. Но губы всё ещё помнили тот резкий, отчаянный поцелуй, а сердце — то мгновение, когда мир на секунду перестал быть серым и правильным, а стал живым и пугающим.

И от этого было страшнее всего.