20-3.
На последней лекции профессор Фишоилд, по своим внутренним соображениям (а, возможно, просто ради садистского удовольствия), решил устроить публичную раздачу по заслугам. Он объявил, что будет оценивать студенческие работы и «проводить анализ» — что на его языке значило «показательно размазать по стенке». Особенно перед экзаменом.
Группа 35–12 уже заранее чувствовала, что их ждёт. Лекция обещала быть адской.
— Ну что ж, начнём... — пробулькал Фишоилд, противно причмокивая губами. Он развалился на стуле, как человек, уверенный в своей безнаказанности, и с важностью выпятил живот, тот откликнулся бульканьем, как старый засор в трубе. — Обладать развитым чувством прекрасного — вот чему я обязан обучить вас на своих лекциях. Сегодня... я хотел бы убедиться, что вы хотя бы что-то усвоили...
Он медленно, долго сохраняя паузу, доводил студентов до истерии. Дразняще вяло водил лазерной указкой по картинам, казалось, выцарапывая на них нецензурную брань.
— ...Увы, нет! Умение анализировать художественное произведение и безошибочно определять мысль автора — напрочь отсутствует. Вы даже сами не можете разобраться, что изобразили на своих, простите за выражение, работах, изляпаных излишней цветокоррекцией.
— Вот мерзость! — шёпотом донеслось из аудитории.
Фишоилд прищурился. Он уловил этот звук с точностью военного радара. И продолжил с ещё большим остервенением:
— Видимо, мои слова не доходят. И, если вы не понимаете, повторю проще: вы лишены элементарного чувства формы и замысла. Вы не понимаете сути искусства, его глубины и тонкости. Ваши работы — это жалкие попытки изобразить то, что вам недоступно. Это не искусство, это — мазня! Ваши картины лишены души, они пусты и безжизненны, как ваши умы!
Мэй Картер вцепилась пальцами в край парты. Её лицо вспыхнуло. Она понимала — это было направлено лично на неё. Унизить, затоптать, вызвать. Он знал, что её заденет. Он ждал этого.
Фишоилд наслаждался её реакцией, подогревая собственное самолюбие. Она не могла позволить ему унижать её и всю группу в целом.
Она глубоко вдохнула. Один раз. Второй. Профессор глянул на неё, как акула, почуявшая каплю крови в воде.
— Подождите минуту, — перебила Мэй Картер, не утруждая себя уважительным «профессор Фишоилд». — Что именно вы имеете в виду под «анализом»? Вам не нравится стиль или художественная форма?
Фишоилд приподнял очки, несколько раз чмокнул губами, будто разминал челюсть перед укусом, и уставился на Мэй через стекла так, словно прицеливался. В зале повисло напряжение: удав заметил движение в траве. У этого старого брюзги с Мэй была своя история. Но никто не ожидал, что она рискнёт тянуть тигра за усы накануне экзамена.
— Мэй Картер, если не ошибаюсь? Начнём с основ. Раз уж вы заговорили — объясните, что именно вы понимаете под этими терминами?
— Окей. Художественную форму мы трактуем «искусствоведчески», — она специально выделила «искусствоведчески», — это совокупность выразительных средств, по сути — синоним стиля. Хотя между ними и есть нюансы. Они лежат в несколько разных плоскостях. «Форма» отвечает на вопрос «как?» — в плане уместности, адекватности. А «стиль» — это уже вопрос приёма, метода, техники, — является категорией более аналитической и отвечает на вопросы «как» в смысле «как сделано?» — каким способом...
Но договорить ей не дали.
— Достаточно, — перебил профессор. — Придерживаясь стилевого уровня в трактовке ваших произведений, в смысле «как это сделано?», то скажу прямо — сделано отвратительно. Я назвал бы это мазней. Мазня, провонявшая плесенью и крысиным ядом, как в сыром подвале дешёвой галереи. Ни на что большее это не тянет. Особенно эта... — в глазах профессора вспыхнула злобная искорка. Он указал на картину в нижнем левом углу и прочитал. — Хм, Сью Дэнбри. если не ошибаюсь?
— Но я могу объяснить... — встала Сью, побледнев.
— Сядьте, — небрежно махнул рукой. — Всё уже объяснено. И продемонстрировано. И давайте без лишней болтовни — в этой аудитории её и так предостаточно.
— А как же дискуссия и конструктивная критика! — выпалила Мэй, встав на защиту подруги.
— Конструктивная критика? — фыркнул Фишоилд, прищурившись. — Ваши поделки не заслуживают даже намёка на неё. В них нет ни души, ни идеи, ни минимального понимания художественного языка. Это не искусство, мисс Картер, это бессмысленная мазня, откровенная профанация. Ваши мазки не выражают ничего, кроме вашего собственного невежества.
Мэй почувствовала, как внутри всё закипает. Спор с Фишоилдом был безнадёжен, но не могла позволить ему унижать их дальше.
— Искусство — это не только техника, профессор, — твёрдо сказала она. — Это чувство. Это отражение внутреннего мира. Возможно, вы забыли об этом, сидя в своём кабинете.
— Забыл? — Фишоилд усмехнулся, облизав губы. — Девочка, я спасал настоящие шедевры от гниения ещё до того, как ты поняла, с какой стороны держать кисть. И позволь напомнить: в ваших работах нет ни мира, ни чувств, ни души. Только пустота. Пустота в три слоя краски.
Аудитория замерла. Слова повисли в воздухе, тяжёлые и острые.
Мэй медленно выпрямилась, глядя профессору прямо в глаза:
— Возможно. Но я предпочту эту пустоту — вашей затхлой гордыне и презрению ко всем, кто моложе и свободнее вас.
Фишоилд побледнел, лицо налилось злостью. Он резко поднялся, опершись на подлокотник стула:
— Мисс Картер, вы только что подписали себе приговор. Ваши работы не пройдут дальше этой аудитории. Я позабочусь об этом лично. В дискуссию я вступаю только с теми, кто способен вынести из неё пользу, — прошипел он, медленно, расчётливо, желая, как вывести из себя собеседника. Он стремился, чтобы каждое слово со змеиной выправкой шипением набрасывалось на уши студентов, наводя чувство страха. — А вы, мисс Картер, — обучены говорить, но не думать. Все ваши слова — набор громких пустышек, завернутых в искусствоведческую мишуру. Болтовня. Самодовольная, никчёмная болтовня.
Мэй видела, как лица её однокурсников побледнели. Никто не поднимал глаз — только опущенные головы и сжатые губы. Но она не собиралась отступать.
— Как выразился Мишель де Монтень[1] ,— начала она, нарочно копируя профессорскую интонацию, — «Для того, чтобы обучить другого, требуется больше ума, чем для того, чтобы научиться самому. Самое главное — это прививать вкус и любовь к науке; иначе мы воспитаем просто ослов, нагруженных книжной премудростью.»
Фишоилд нахмурился. Такого хода он не ждал. Перед ним стояла не просто дерзкая студентка — это была угроза его авторитету, на глазах у всей аудитории.
— Ваши попытки цитировать классиков, мисс Картер, — процедил он, с той же ядовитой вежливостью, — только подчеркивают, что вы не способны мыслить самостоятельно. Вы прячетесь за чужими словами, потому что своих у вас попросту нет.
Мэй сжала кулаки, но продолжила стоять прямо.
— А вы прячетесь за своим званием и опытом. Не потому, что они внушительны, а потому что боитесь признать — вдохновлять студентов вы давно разучились. Вы не учите, вы подавляете. Страх — вот ваш метод.
Профессор никогда и не пытался находить общий язык со своими учениками. Он был холоден, сух, его лекции напоминали монотонное бормотание — информация проходила мимо, не оставляя следа. Он боялся и не желал слышать ясный, решительный и расшифрованный ответ, заключающийся в остатке фразы Мэй: «Никто из учащихся не желает быть нагруженными ослами, а безупречный вкус, про который вы постоянно нам рассказываете, с вашей стороны нам не прививается».
Нужно ответить. Нужно парировать удар, нанесённый ему при всех.
Нет ничего более коварного и по-существу дьявольски злобного, как причинить боль близкому человеку твоего врага. И Фишоилд, не испытывая ни грамма угрызений, уже знал, как это сделать. Перед ним всего лишь обычные студенты.
Нет. Не обычные. Прощать обиды, нанесённые этой хамоватой девчонкой, он не собирался.
На её примере Фишоилд собирался показать всем: с ним шутки плохи. Не стоит раздражать его, не стоит называть его «Рыбьим Жиром», «Шаротелом» или как-нибудь ещё, как это любили делать за его спиной. А особенно — выкрикивать по всему колледжу лозунги вроде: «Верните Рыбий Жир обратно в банку». Он не сомневался: она придумала большую их часть. Мэй Картер. Её язык, её почерк, её бесцеремонная манера. Та ещё штучка.
Профессор сделать последний штрих, вбить последний гвоздь в крышку гроба, предварительно засыпав туда чеснок.
Все гениальное просто: картина, на которую он ополчился, принадлежала не Мэй, а Сью Сауберс — тихой, застенчивой, неспособной за себя постоять. Он знал, что Сью стерпит всё. А Мэй — нет. Она полезет в драку. И этим подставится.
Он чуть наклонился вперёд, наслаждаясь паузой, как гурман запахом перед первым глотком.
— Я вынужден вынести вердикт, — процедил он. — На экзамен вы, уважаемая студентка моего курса, Сью Сауберс, можете не приходить. Я ставлю вам пересдачу.
Мэй побелела от ярости.
— Это несправедливость вселенского масштаба! — выкрикнула она. — Вы можете сколько угодно насмехаться, но вы не учили нас живописи и не имеете права валить за картины. Тем более — отправлять на пересдачу!
— Я имею полное право! — отрезал Фишоилд. — Эта мазня... эта «червоточина на Древе искусства», как я бы это назвал, — это результат многолетнего посещения моих лекций? Сью Сауберс, увы, лишена вкуса. А значит, моё преподавание было бесполезным.
— Подобное безвкусие Сью подцепила на лекциях Вашего Сиятельства! — выкрикнула, покрасневшая от злости, раздосадованная Мэй.
Лучше бы она промолчала. Удавка затянулась туже. На шее профессора вздулись вены, лицо покраснело, он шумно втягивал воздух сквозь зубы. Пальцы судорожно забарабанили по столу. Старина Альберт выглядел так, будто утратил дар речи.
Аудитория затаила дыхание. Все ждали ответа.
Альберту Фишоилду надобны лишь молитвы, возносимые к небесам его собственного Олимпа. Но возгласы к небу бывают разнообразными, что доказывала одна персидская пословица: «Если бы молитвы детей осуществлялись — ни одного учителя не осталось бы в живых».
Фишоилд усмехнулся уголком рта, зло и медленно:
— Ну что ж. Посмотрим, долетят ли ваши молитвы до богов. А раз вы, юная леди, так рьяно защищаете свою коллегу, смею предположить, что вы подвержены той заразе безвкусия в большей степени, чем она. Поэтому я отменяю свой прошлый вердикт и отдаю его в вашу пользу, мисс Картер. До встречи на пересдаче! А мисс Сауберс... — он выдержал паузу. — Вы, быть может, ещё не безнадёжны. Я попрошу вас учить более тщательно и со всей ответственностью подходить к моему предмету, иначе я, даже собрав все терпение мира воедино, не смогу поставить вам проходную оценку. Встретимся с вами на экзамене. Лекция окончена.
Мэй вылетела из аудитории.
____________________________________
[1] Мишель де Монтень (1533— 1592) — французский философ