20-1.
ВЗГЛЯД В ПРОШЛОЕ
1991 год
— Мэ–эээй! Мэээй! Подожди, ты куда? Да стой же ты! — голос доносился с лестницы, срывался, будто выпущенный из рогатки. Летит вниз, цепляясь за перила, за воздух, за звук, настолько быстро, что она даже не успела оглянуться, а чьи–то руки уже взяли её за плечо.
Мэй Картер оборачивается. Красное золото её кудрей вспыхивает в полумраке коридора. Она словно картинка с обложки — дерзкая, быстрая. Губы сжаты, в глазах — торнадо.
Сью — другая. Немного ниже ростом, чуть шире в бёдрах, с круглым, веснушчатым лицом, будто нарисованным мелками на тетрадном листе. Лицо Сью было чуть более округлым, в то время как у Мэй оно имело слегка вытянутую форму. Руки Сью были короче и сильнее, с длинными пальцами, а у Мэй они были более изящными и тонкими. Но всё равно — как двойник, будто зеркало, немного потёртое временем.
Они не родня. Не сёстры. Даже не дальние кузины по третьей линии. Но если поставить их рядом — кровь в жилах может и замереть. Похожи. Не по паспорту — по духу. Феномен Доппельгангера [1] воплотился в реальность? Возможно. Или просто судьба решила клонировать душу, чтобы не было слишком одиноко.
Мэй приехала из провинциальной дыры с названием Баталия, округа Дженеси — звучит, как место, где происходят сражения, либо умирают надежды. Сью — коренная жительница Нью–Йорка, родившаяся и выросшая среди бетонных колодцев и неоновых бликов. Они встретились на первом курсе факультета дизайна интерьера в «Buffalo State College», и с того дня больше не отпускали друг друга.
Мэй — ураган, она не говорила, она стреляла словами. Иногда в упор. И могла обратить в пепел целые города. Её тонкие губы срывали проклятья, как лепестки с розы. Она была выше, грациознее, с лицом кинозвезды сороковых и голосом, который можно было услышать через закрытую дверь.
Сью — антипод. Приземлённая. Молчаливая. Когда Мэй взрывалась, она тушила пламя спокойствием. Когда подруга летела в пропасть, Сью ловила её за рубашку. И наоборот — когда страх сковывал, Мэй зажигала в ней что–то тёплое и твердое: волю. Решимость. Огонь.
Мэй имела тонкие губы, в то время как у Сью они были чуть полнее и более выразительными. Глаза Мэй были немного меньше, с узкими веками, придающими ей загадочный вид, а у Сью большие и выразительные глаза, всегда полные любопытства. Кожа Мэй была гладкой и светлой, словно фарфор, тогда как Сью имела более оливковый оттенок с лёгким румянцем на щеках.
Их часто путали. Сравнивали. Противопоставляли. Но на деле — они были союзом. Полюса одного магнита. Инь и Янь, спаянные общей комнатой, общей зубной пастой и общей ненавистью к профессору с лицом обвисшей морской черепахи.
— Ты слышала этого надутого самовлюблённого жирдяя?! — выпалила Мэй. Глаза горели бешеным светом, который легко мог бы поджечь шторы. — Ты слышала, что он сказал?! Прилюдно. Прямо в лицо! Этот хмырь собирается засадить меня на его чертовом экзамене! «А вас, юная леди, попрошу учить более тщательно и со всей ответственностью подходить к моему предмету, иначе я, даже собрав все терпение мира воедино, не смогу поставить вам проходную оценку». — Она скривила гримасу «рыбки»: втянула щеки внутрь, выкатила глаза и вытянула губы. — Сальный пузырь! Дохлая, скучная рыба, которая только и может, что открывать рот и издавать оттуда... Ни–че–го. Ни–че–го! Пустоту! Да чтоб его перекосило вместе с его каталогами ренессансной пыли!
Она крутилась на пятках, как пылающий метеор. Всё вокруг замерло. Даже лестница, казалось, шаталась от её злости.
— Он собирается завалить меня только за то, что я не захотела глотать его тухлые истины. Видите ли, посмела спорить с Его Величеством Магистром Искусств о художественной выразительности твоей картины! — Мэй тычет в Сью, как будто у той на лбу написано «виновна». — Я не молчала, я вступилась, потому что ты стояла как окаменелый сфинкс! Не надо было доставать свой длинный язык — ты бы сама справилась. А я, как всегда, наступаю на одни и те же грабли.
— Так ты сама сказала, что его голос напоминает звук пробитого унитаза...
— И не жалею! — Мэй вскинула руку, как меч. — Лучше уж слушать душераздирающий хрип вантуза в умирающем туалете, чем его лекции о «визуальной пластике текстурного ансамбля». Господи, да он и звучит, как метафора грибка между пальцами ног!
— А ты видела, как он тогда рот раскрыл?
— Нет, он не раскрыл его. Он его медленно расстегнул, как старую молнию на пуховике. То открывал, то закрывал, будто пытается сжечь жир с щёк упражнением на артикуляцию. Только зря старался — жир умнее не станет! И потом, как будто проглотив гвоздь, выдал: «Дорогая студентка группы номер 35–12, Мэй Картер, ваши изречения ставят меня в неловкое положение и вынуждают сделать вам замечание. Потрудитесь извиниться. Иначе...» — она понизила голос, имитируя его сиплый тембр, — «...иначе, на следующей лекции вы будете высказываться за воротами данного учебного заведения». Фу! Я чуть не захлебнулась от пафоса!
— Тебе не стоило с ним спорить, — вздохнула Сью. — Он терпеть не может зубрилок. А ты ещё и с острым языком. Ты хлестнула ему по самолюбию. А сейчас он решил припомнить тебе все обиды...
— У него жир не только на пузе, — не унималась Мэй. — Он у него в мозгах. Прямо под черепной коробкой плещется сало, а в нём тонет каждая новая мысль. Он разучился формулировать слова. Разучился нормально говорить. Его не слышно — слова тонут в его внутреннем жирном болоте!
Она остановилась, тяжело дыша. Взгляд сверкал, пальцы подрагивали, в них ещё пульсировала энергия сказанного.
— Ты просто... чересчур эмоциональна, — мягко сказала Сью.
— Зато у него...
— ...эмоциональный диапазон как у зубочистки! — выкрикнули они в унисон, и тут же взорвались смехом. Это была их старая, проверенная фраза. У Мэй она была как кувалда — тяжёлая, грубая, но всегда в цель.
Они дошли до старой скамейки под липой, плюхнулись и распахнули рюкзак.
— Хочешь сэндвич? — спросила Сью, копаясь внутри.
— Обязательно! Запиши в вечную книгу моих долгов, — улыбнулась Мэй. — Только не с тунцом, прошу. С меня и профессора Рыбий Жир хватит.
— Угадала. Есть с арахисовым маслом.
— То, что доктор прописал! Ореховая мазь на душевные раны! На этой безудержной ноте веселья, ореховый бал закружит каруселью! — восторженно вскрикнула Мэй, обнимая подругу.
Они смеялись. Возникла небольшая пауза. Ветер играл их волосами, как пианист по клавишам. А в пакете — четыре сэндвича: два с тунцом, два с арахисом. Пропорция идеальна. Только вот пока Сью копалась в пакете, Мэй уже не улыбается. Она смотрит в небо, туда, где прячутся правильные ответы. И думает. О грядущем экзамене. И о профессоре. И о том, как заставить этого старого слизняка с дипломом проглотить собственный язвительный шепот.
...Мэй всё это время думала, что ей делать с экзаменом по искусствоведению. Как выкручиваться, если профессор–обмылок, профессор–катастрофа, профессор–грибок между пальцами ног, вознамерился вдавить её в плинтус академической иерархии.
— Я не сдамся, — пробормотала она, кусая сэндвич. — Пусть только попробует завалить. Я его за волосы возьму. Хотя... — она мотнула головой, — с его лысиной это будет символический акт. Зато эффектный.
Сью тихо хихикает и смотрит на подругу с привычной смесью обожания и тревоги. Потому что знала — если Мэй что–то сказала, особенно сквозь зубы с этим взглядом, как у ведьмы на пороге бури, — то она сделает.
— Ты сейчас так это сказала, будто всерьёз собираешься наложить на него проклятие. Сглаз с душком арахиса.
— Это даже лучше, чем вантуз. Или хуже. В зависимости от дозировки.
Смех снова захлёстывает обеих, и на миг всё становится так, как должно быть. Просто две подруги. Просто солнце. Просто ветер и вкусная еда на деревянной скамейке у университета, где время замедляется, и всё вокруг кажется безопасным, почти домашним.
Но в самой глубине, в глазах Мэй, искрит то, что не смеётся: чёрточка решимости. Острый, как лезвие бритвы, внутренний огонь, который будет гореть до конца — даже если ей придётся идти по головам. Даже если придётся оставить кого–то позади.
______________________________________________
[1] — В мире существует феномен, называемый «доппельгангер» — это когда два незнакомых человека выглядят практически одинаково, несмотря на отсутствие родства. Хотя вероятность встретить своего точного двойника невелика, на планете с миллиардами людей это вполне возможно. Визуальное сходство может быть результатом совпадений в генетическом наборе, что приводит к схожим чертам лица, структуре костей, цвету волос и других физических характеристик. Также стоит учитывать, что некоторые черты лица и строение тела могут быть достаточно распространёнными, что увеличивает шансы на встречу двух похожих людей.