17-1.
ТАИНСТВЕННЫЙ ПОДАРОК
или
ВЕСЁЛОГО ТЕБЕ ХЭЛЛОУИНА, БОРИС БЫЧКОВСКИ!
— Проклятье! Как такое возможно? Он что, чертов ниндзя!? — орет Борис, не веря своим глазам.
Паркет воняет гарью и палёным деревом, дыма много, слишком много. Глаза режет. Вито застывает, как труп, позабыв даже моргать. По лицу стекает холодный пот, капля падает на землю и испаряется — настолько воздух пропитан смертью и жаром.
Малец испарился.
В момент выстрела Джейк чётко различает шальную, разрезающую воздушные потоки, пулю, направленную в живот. От профессионального киллера ожидать чего–то иного было бы глупо. Выстрел точен. Пистолет словно врос в руку Бориса, став его продолжением: осечки и быть не может. Её и нет.
Раздаётся выстрел, и по всем законам физики (рациональная часть его сознания в этом не сомневается) через пару секунд перед ним должен лежать безжизненный труп, но... он не знает, что мысли мальца мелькают быстрее, чем его пуля.
А он видел пулю.
Чувствовал её.
Она разрывает воздух. Как раскалённая игла пронзает кожу, так и она входит в пространство, рассекая его на куски. Путь — прямо в желудок.
Выстрел точен.
Через секунду...
На полу должен валяться труп.
Но трупа нет.
Зелёная Маска не подозревает, что рядом с мальцом находится нечто сверхъестественное, часть его самого...какая–то особая сущность, позволяющее ему видеть и расщеплять картинку на мельчайшие детали настолько быстро, что время кажется останавливаться перед его взором.
«Джорджи, что делать?»
Вопрос носится как мячик пинг–понга по голове Джейка, он спрашивает Джорджи совета, но тот молчит. Око выжидает. Требуется одна единственная команда.
— Моё тело ничто.
Неожиданно произносит Джейк. Голос не его. Голос как из–под земли, как шёпот на дне гнилого колодца.
— Я — энергия. Джорджи, ты можешь материализовать меня в энергию?
— Веришь ли ты в это? — Джорджи медлит, пробует вкус его слова.
— Да. Мне ничего больше и не остаётся.
— Тогда слушай музыку.
И тут он слышит.
Звук.
Единственный. Свист летящей пули, неумолимо сокращающая дистанцию между ними.
Миг. Время замирает.
Джейк исчезает. Нет — растворяется. Растворяется в воздухе, становится невидимой фигурой.
Он не человек. Он не дух. Он что–то иное.
Смотрит на себя.
Тело?
Нет тела.
Он — пустота.
И он видит пулю. Она стоит в воздухе — острие, впивающееся в невидимую ткань реальности. Дрожит в тридцати сантиметрах от его груди.
Мир вокруг него застывает, как застывает воск на свече. Джейк делает лёгкое движение, плавно откатывается влево, сквозь столик, рядом с которым он лежал. Вокруг царит тишина, как будто время перестало существовать. Джейк ощущает себя свободным, невидимым, всемогущим. Он желает схватить телефон, но что толку от разбитого вдребезги айфона. Невидимая фигура встаёт и отряхивается, а пуля все также остаётся висеть в воздухе, как грозное напоминание о той реальности, которая ещё мгновение назад угрожала его жизни.
— Космический кайф! Я — энергия! Чистая! Мне даже рука не боли...
Фраза обрывается, его выкидывает обратно.
В одну секунду он возвращается в мир, как срывающийся вниз лифт.
Пух!
Воздух выбивает из лёгких.
Он появляется в нескольких ярдах от выстрела, среди стеллажей.
Голова гудит. Взглядом цепляет Зелёную маску, за которой скрывается изумлённое лицо стрелка.
— Фух! — Джейк почти хохочет, адреналин кипит в венах. — Ух ты, это самая точная реализация научного принципа о телепортации!
Джейк не даёт Борису времени собраться с мыслями и как живой ток, пролетает вдоль коридора между стеллажами.
Выстрел!
Ещё один!
Борис орёт, стреляет вслепую, заряжая стеллажи свинцом.
— Что за...липкая чертовщина?! Ах ты мелкая зараза! Ты слышишь меня?! Слышишь?! Живым ты отсюда не выйдешь! Я тебе это обещаю!
Он в ярости, его лицо пылает, как факел.
— Вито! Вито! Где ты пропал, черт возьми?!
Тот, наконец, выбирается из оцепенения.
— Быстро тащи сюда этого мелкого ублюдка! А ты...
Он поднимает трясущегося Кларка, швыряет к стене. Левой рукой сдавливает горло, так что у старика хрустят позвонки. Правой прижимает пистолет к носу.
— Мы немного отвлеклись. Ну! Выкладывай, где она, иначе я выстрелю прямо в твоё уродливое лицо и вышибу тебе мозги в твоей антикварной конуре.
— Пошёл ты...
— Ах так?!
Борис швыряет Кларка на пол, подходит ближе, одной ногой расплющивает ладонь, снимает оружие с предохранителя и спускает курок. Фаланга среднего пальца Кларка разлетается в брызгах крови и дыма.
Вито ломится через плотно расставленную антикварную мебель, разбрасывает стулья, сбивает лампы, роняет хрустальные безделушки, пытаясь сократить путь, и снова входит в тёмный коридор.
Здесь, между бесконечными рядами книжных шкафов, воздух ставится тягучим, создавая зловещую необъяснимо липкую атмосферу, которая клеится к его коже невидимой паутиной страха. Вито, хоть и обдолбанный, начинает трезветь, осознает что столкнулся с чем–то необъяснимым.
Адреналин сжигает весь кайф дотла, как пламя бумажного человечка.
Воздух гнилой.
Запах сырости, древности, тухлой бумаги и прогорклой крови — он чувствует это кожей, как будто стены испаряют запахи чужих смертей.
Пульсация в его висках как тиканье временной бомбы, каждый шаг наполняет его внезапным холодом. Пытается сфокусироваться, чтобы не потерять контроль над ситуацией, но каждый шорох, каждая тень напоминают ему о его уязвимости. Он старается сосредоточиться, но его мысли как скользкие угри, готовые ускользнуть в любой момент. Воспоминания о событиях, когда он чувствовал себя сильным и бесстрашным, теперь кажутся далёкими и нереальными, и это добавляет ему отчаяния.
Он пытается думать, но мысли скользят в сознании, как жирные крысы, разбегающиеся от света.
Каждый шаг даётся через силу. Каждая тень кажется живой.
На этот раз он настроен решительно, держа в руках пистолет, готовый готовый стрелять на звук, на движение, на любой шорох в этом грёбаном лабиринте тьмы. На первый признак опасности. Разум скачет, пытаясь удержать равновесие на тонкой грани паники и контроля. Дыхание рваное, грудь ходит ходуном, как у зверя, загнанного в угол. Его разум борется с хаосом внутри, пытаясь найти ясность и логику в этом безумии.
— Давай, чертяка... — выдавливает из себя. — Вылезай. Давай, покажи нам ещё раз свою шараду с перемещением.
Голос его хриплый, будто он выкашливает стекло. В темноте что–то шелестит, звук похож на шорох сотен высохших тараканьих лапок, скребущих по дереву. Холодок пробегает по затылку, сползает по позвоночнику, и тут — голос.
— Эй, Вито!
Не просто голос. Дрожащий, воздух сам по себе трескается и ломается, искажая звук. Он не должен был прозвучать. Здесь не должно было быть никого.
Вито пытается разглядеть источник, но тьма сгущается, густая, как мазут, прилипает к глазам, мешает фокусироваться. Вдали коридора он разглядывает нечто...дёргано отступает назад, таращится и бьёт себя по щеке.
Сначала они кажутся просто тенями, но чем дольше он смотрит, тем больше понимает — это не просто силуэты.
— Демоны!
— Аризона! Что ты там увидел? — кричит Борис, но Вито уже не может ответить.
В проходе между стеной и деревянным стеллажом с книгами, в самом конце коридора стоят две фигуры.
Малец стоит неподвижно, руки свисают плетьми, голова чуть опущена, и только медный кувшин, который он держит, кажется, ещё тёплым, и кажется, его только что наполнили кровью.
За ним, обнимая мальчика за плечи, стоит туманный силуэт, светящийся красным светом. Оно выше, но не человек. Чёрный силуэт поднимает голову, но лицо его остаётся лишь размытой тенью, несущей в себе невыразимый ужас. Вито не видит этого лица — вместо него мерцает огромный глаз, который как чёрная дыра, всасывает его взгляд в бездну ужаса, как пылесос мелкую пыль. То, что стоит перед ним, было нечто древнее и более могущественное, чем он мог себе представить.
Вито пытается закрыть глаза, отказаться верить в реальность кошмара. Но его воля оказывается безысходно слабой перед мощью этого существа. Пытается отвернуться, но не может. Глаз не просто смотрит — он вбирает взгляд Вито в себя, как чёрная дыра, лишая его контроля, высасывая волю.
Он осознаёт, что не может убежать. Мышцы немеют, ноги врастают в камень, горло сжимается от крика, который застревает внутри. Пистолет в руке становится бесполезной железкой, бессмысленной, ничтожной. Страх застывает в его жилах, как ледяная вода, и его сердце стучит так громко, что кажется, его услышат на другом конце мира.
Силуэт шевелится. Когтистая рука медленно поднимается и касается того места, где у человека был бы рот, и жестом, подняв когтистый указательный палец приказывает молчать. Вито не может даже вздохнуть.
— Посмотри на меня, Вито!
Он зажмуривается, пытается отвернуться, но эхо голоса накатывает волной, сжимает виски, раскалёнными иглами впивается в барабанные перепонки.
— Посмотри на меня!
Его скручивает от страха, желудок сводит спазмом, по ногам течёт что–то тёплое, и он понимает, что обмочился.
— Нет! Пожалуйста! Нет!
— Посмотри!
Голос уже не голос. Это нечто большее. Оно везде, оно внутри, оно гудит в костях, обволакивает, сдавливает, заполняет всё его существо, оставляя только трясущуюся оболочку, из которой выкачали всю силу.
— Посмотри на меня или я выжгу тебе глаза!
Темнота сдавливает, окутывает его, липнет к коже. Вито задыхается. Он падает в неё. Падает. Падает. Падает...
Со сдавленным криком Вито открывает один глаз и видит перед собой одно единственное Око, плавающее в темно–кровяной жиже. Оно неестественно выпячено, зрачок беспокойно дёргается. Это хищник, нацелившийся на свою жертву. Вито ощущает, как Око ухмыляется, его невидимые губы растягиваются в жуткой, насмешливой улыбке.
Воздух выходит лишь с сиплым, жалким всхлипом. Темнота не просто окружает его — она входит внутрь, растекается по венам, заполняя каждую клетку. Его тело больше не принадлежит ему. Оно дрожит, изгибается в судорожных конвульсиях, а по спине сползают ледяные пальцы — скользят медленно, наслаждаясь страхом, как хищник, играющий с умирающей добычей.
Око нависает над ним, взглядом прожигает сознание, оставляя только ужас. Оно пульсирует, меняется — становится то больше, то меньше, расплывается в кровавых разводах, мир вокруг Вито — размокший рисунок, а он сам — песчинка в урагане чужой воли.
В груди что–то хрустит. Сердце? Рёбра? Или это его разум трескается, как старая кость под прессом? Вито пытается дёрнуться, но не может. Грудь сплющивается под гнетущей тяжестью. Он чувствует, как кости начинают прогибаться под давлением, как если бы его медленно, методично раздавливали, превращая внутренности в кашу.
Мир вокруг него начинает кружиться, стены коридора кажутся живыми, они сжимаются, стремясь поглотить его. Вито понимает, что его разум и тело навеки застряли в этом кошмаре, где каждое мгновение — новая пытка, новый ужас. И смех, зловещий, безумный смех, разносится эхом по его черепу, заполняя его сознание. Он обречён на вечные страдания, пойманный в ловушку этого нечеловеческого существа, чей глаз, чей проклятый глаз будет преследовать его вечно.
— Ты жалок, — тянет Око, его голос теперь глубже, гулче, он заполняет собой всё пространство, вибрирует прямо в черепе. — Ты всю жизнь пытался спрятаться, но от судьбы не убежать, Вито. Ты — лишь тряпичная кукла, и я рву твои швы.
Он чувствует это. Чувствует, как его нутро выворачивается наизнанку. Неведомые руки залезли внутрь него и теперь перебирают внутренности, трогают их, разрывают, растягивают. Каждый нерв, каждая клетка тела орёт в безмолвной агонии.
Он чувствует, как его желудок плавится.
Как будто кислота выливается прямо внутрь него, пожирая изнутри, прожигая насквозь. Кишки корчатся, сжимаются, выворачиваются в невозможных изгибах, и он чувствует, как тёплое, липкое месиво начинает вытекать из него, стекая по бёдрам.
Он хочет умереть.
Но Око не отпускает его. Оно не даст ему умереть быстро. Оно будет держать его здесь, пока не вытянет из него последние крохи разума, пока не сотрёт его личность в пыль.
— Ад ждёт тебя. — саркастично и насмешливо молвит Око.
Глазные яблоки Вито наливаются кровью.
Ад — это не место. Ад — это состояние. И он в нём.
Навсегда.
Он застрял в этом кошмаре.
И кошмар только начинается.
Око больше не говорит, но ощущает чужое присутствие — чувствует, как оно смеётся, беззвучно, издевательски. Темнота вокруг сжимается, воздух становится плотнее, всё его тело горит, его медленно погружают в кипящее масло. Он чувствует, как его кожа пузырится, как кости стонут от давления, как вены вздуваются, готовые лопнуть.
Внезапно резкий всплеск боли пронзает его голову, кто–то вонзает раскалённый клинок прямо в череп. Он не видит, но он чувствует — как что–то ломает его изнутри, разрывает его личность, его воспоминания. Кто–то копается в его сознании, выворачивает его, как старый карман, стирая то, что делает его собой.
Его мысли слипаются, превращаясь в бессмысленную кашу, и он понимает, что забывает своё имя.
Забывает, кто он.
Забывает, что он вообще человек.
Бах! Бах! Бах!
Звуки оглушительно отдаются в его голове, когда один за другим лопаются капилляры, как перезрелые виноградины, разбрызгивая сок по стенкам его глазниц. Ощущение настолько болезненное, что кажется, будто тысячи раскалённых игл вонзаются в его глаза. Сперва исчезают края его поля зрения, затем темнеют центральные области, оставляя лишь небольшие пятна света. Мир сужается до расплывчатых пятен света, которые гаснут одно за другим, как умирающие звёзды. Последняя вспышка — и всё. Чернильная тьма накрывает его целиком.
Он ослеп.