Летние грешки || Турбо

                                          ***

Солнце уже вовсю хозяйничало в комнате, пробиваясь сквозь тонкие занавески и расчерчивая стены золотыми полосами. Где-то на кухне тикали настенные часы — им недавно пробило семь. Город просыпался.

Валерий Туркин лежал на кровати, закинув руки за голову, и смотрел в потолок. Майка валялась на полу, простыня сбилась в сторону — он так и уснул, в одних шортах, раскрывшись, не в силах заснуть до трёх ночи. Пахло нагретым деревом и пылью, окно было приоткрыто, и лето врывалось в комнату вместе с криками ребятни во дворе.

Он сел, потёр лицо ладонями, зевнул и встал. Прошёл к балконной двери, раздвинул занавески, прищурился от яркого света.

Дети под домом носились с мячом, смеясь и перекрикиваясь. Где-то женщина звала кого-то с балкона: «Женя! Обедать!» — голос звенел на весь двор.

Турбо вышел на балкон, опершись локтями о металлические перила, и выдохнул. Тяжело. Неровно. На тумбочке лежала пачка «Примы». Он взял её, вытащил сигарету, чиркнул спичкой — и сделал затяжку. Глубоко, с хрипотцой внутри. Дым смешался с утренним воздухом, тёплым и чистым, и Валера замер на мгновение. Глаза слегка прикрылись.

Он сам себе однажды сказал: когда я курю, мне становится лучше. И сейчас он чувствовал — это секундный транс, когда мысли перестают дрожать, когда в груди отпускает, когда мир становится мягче и проще.

И вдруг, сквозь дым, накатил запах. Тонкий, сладковатый, приторный. Те самые мальборо с вишней, что курит Лилька. Валера поморщился, брезгливо скривился. Изредка, но всегда лезет целоваться после курева этих мерзких сигарет. Губы скручиваются в трубочку от этой химии, а она ещё обижается, когда отворачивается. Тьфу..

Он выдохнул, затушил сигарету о подошву и зашёл обратно в спальню. Швырнул на себя первую попавшуюся футболку, натянул джинсы — не глядя, как по привычке. На кухне из запасов было негусто. Телевизор работал фоном. Диктор что-то говорил о перестройке, о планах, о чём-то далёком, что не касалось Турбо лично. Он смотрел в экран пустым взглядом.

Лето, жара. А настроения нет совершенно. Вообще. Хоть и солнце, и ребятня орёт под окнами, а внутри пустота и какая-то вязкая тяжесть. Лишь спасает выпивка с пацанами по вечерам и дискотеки по пятницам. Там можно забыться, можно дышать, можно не думать.

Он допил кофе, поставил кружку в раковину, оглядел пустую квартиру и пошёл к выходу. Надо было выходить. Хоть куда-то..

                                          ***
Лучи утреннего солнца уже давно пробрались в комнату, но Люба этого не замечала. Она спала, уткнувшись носом в подушку, рыжие волосы разметались по наволочке, одна рука свесилась с кровати, вторая крепко обнимала подушку, словно это был самый ценный трофей. Белая майка задралась, открывая полоску загорелого живота, шорты сбились — она спала так, будто ей принадлежал весь мир.

Рядом, на полу, валялись Марат и Андрей. Марат лежал на спине, раскинув руки в стороны, одна нога была закинута на Андрея, а тот, в свою очередь, свернулся калачиком и уткнулся носом в плечо Суворова. Картина была настолько нелепой, что даже муха на подоконнике, казалось, задумалась.

Люба приоткрыла один глаз, потом второй. Моргнула. Посмотрела вниз.

—Эу! Вы че на полу делаете?! — голос ещё хриплый со сна, но уже звонкий, как колокольчик.

Парни завозились. Андрей приподнялся на локтях, щурясь от света, и пробубнил:

—Так ты нас выпихнула.. — голос сонный, обиженный, но беззлобный.

Люба замерла на секунду, потом до неё дошло. Она залилась смехом — звонким, искренним, таким, что сотрясала всю кровать.

—Ой! Извините! — она извивалась на кровати, хватаясь за подушку, и никак не могла остановиться.

Марат даже не открыл глаз. Он нашарил рукой Андрея, притянул к себе ближе и буркнул сквозь сон:

—Любка, хватит ржать. Ты уже надоела за всё утро.

И прижался щекой к плечу Андрея, как ни в чём не бывало. Люба наконец успокоилась, вытерла слёзы смеха и посмотрела на них сверху вниз. Марат и Андрей лежали в обнимку на полу, сонные, лохматые, беззащитные. Картина была настолько домашней, что у неё внутри всё сжалось от тепла.

Она знала: о них троих можно было мечтать. Кто бы что ни говорил, их дружба была нерушимой. Хотя, конечно, иногда Андрей чувствовал себя третьим лишним, особенно когда кто-то из девчонок закидывал удочку насчёт Любы и Марата.

А они лишь посмеивались, подыгрывали и использовали это в свою пользу.

Была одна история, которую они до сих пор вспоминали с хохотом. Какая-то девочка из соседнего двора приревновала Марата к Любе, устроила скандал прямо посреди улицы, кричала, что «эта рыжая отбивает чужих парней». А Люба тогда просто подошла к Марату, взяла его за воротник рубашки, притянула к себе и поцеловала — на глазах у всех. Долго, как в кино.

Марат оторопел, но через секунду усмехнулся и обнял её в ответ. Та девочка убежала, а они с Андреем потом час смеялись, не в силах остановиться. Может, для кого-то это покажется странным. Целоваться с другом, быть настолько близкими.

Но нет. Вы не подумайте!

Они просто друзья. С пелёнок. Их мамы дружили, и они росли вместе — как брат и сестра, только чуть ближе. И эта близость была единственной настоящей вещью, которую Люба знала наверняка.

Она спустила ноги с кровати, прошлёпала босыми ступнями по полу, взяла плед и накрыла парней — они оба уже снова спали, прижавшись друг к другу.

—Балбесы, — тихо сказала она, улыбнувшись.

И пошла на кухню — завтракать, в это солнечное, тёплое, бесконечно счастливое лето.

На кухне пахло блинами и топлёным маслом. Солнце уже заливало комнату жёлтым светом, просачиваясь сквозь тюлевые занавески и оставляя на полу тёплые пятна. Где-то вдалеке гудел трамвай, и этот звук смешивался с мерным гудением холодильника.

Люба сидела, прижимаясь спиной к спинке дивана. Диван этот был странным — вроде кожаный, но потёртый, с потрескавшейся обивкой на подлокотниках. Отец привёз его из Москвы, когда ездил в командировку. Тогда ещё рассказывал про столицу, про огромные дома, про людей, которые ходят по улицам в шубах даже летом — шутил, конечно. А Люба заслушивалась и мечтала..

Но пока она сидела на этом диване в своей казани, в своей квартире, с чашкой чая в руках.

Рядом сидел Марат. Он уплетал блины за обе щеки, макая их в сметану и довольно жмурясь. Диляра Юсуповна встала рано, ещё до рассвета, напекла целую гору, оставила на столе и ушла. Сначала заскочила в ателье к подруге-швее, поболтать о своём, потом на работу. Люба даже не задумывалась, что мать делает в школе летом и не хотела задумываться. Лето было слишком коротким, чтобы думать о школе.

Напротив этой парочки сидел Андрей.

Он молчал. Смотрел то на Любу, то сквозь пол, куда-то в свои мысли. Она была бойкая, громкая, без умолку трещала о чём-то, размахивая руками, и Андрей просто слушал. Ему нравился её голос. Особенно когда она смеялась — громко, звонко, словно ребёнок, которому купили мороженое.

Но сегодня внутри засела какая-то горечь. Он всегда замечал, как она тянется к Марату. Как они сидят близко, как переглядываются, как понимают друг друга без слов. Она динамила его, честно говоря. Всегда была ближе с Суворовым. И он завидовал. По-тихому, про себя.

Люба обернулась к нему и вдруг заметила его пустой взгляд:

—Андрей! — она протянула последний слог, привлекая внимание. — Эу, ты чего?

Он моргнул, выныривая из своих мыслей.

—А? Да так, задумался.

Марат доел последний блин и довольно откинулся на стуле, вытирая рот ладонью:

—Так вот, я говорю, сегодня дискач. И мы обязательно идём!

Но утро сегодня началось с чего-то странного. С какого-то необъяснимого беспокойства.

Обычно, как только Люба выходила из комнаты, на кухню тут же прибегала кошка Муся. Старая, чёрненькая, с белым пятном на груди, она всегда терлась о ноги и требовала угощения. Громко мяукала, пока ей не наливали молоко или не отламывали кусочек колбасы.

Сегодня — тишина.

Люба встала из-за стола, оглядела углы кухни. Пусто. Заглянула в коридор, в комнаты, на балкон. Нигде.

—Муся! Муся! Муська, ты где?! — голос звенел тревогой, эхо разносилось по пустой квартире.

Она вернулась на кухню и застыла в дверном проёме. Марат продолжал что-то говорить про дискотеку, но она его уже не слушала.

—Да какая дискотека! Муська пропала! — почти выкрикнула она, в голосе послышались панические нотки.

Андрей поднял голову. Сердце сжалось от её растерянного лица, но он не знал, что сказать.

Они переглянулись с Маратом. Тишина повисла в воздухе — громкая, как гудок трамвая за окном.

                                         ***

Скамейка стояла у старого тополя, в тени, но жара всё равно доставала. Липкая, душная, тягучая. Люба сидела, ссутулившись, уткнувшись лицом в ладони. Плечи вздрагивали. Она плакала — тихо, почти беззвучно, но так, что видно было каждое движение.

Андрей присел рядом. На расстояние ладони. Он смотрел на неё, на её рыжие волосы, выбившиеся из хвоста, на дрожащие плечи, и не знал, что сказать. Слова застревали где-то в горле. Он просто сидел рядом, молча, готовый поддержать, но не зная как.

Марат ходил по кругу. Туда-сюда, туда-сюда. Кроссовки скрипели по пыльному асфальту. Он заламывал руки, то заглядывал Любе в лицо, то отворачивался.

—Ну Люб, ну чего ты? Найдётся твоя Муся, ну куда она денется? Она же старая, умная, она вернётся. Сама вернётся, вот увидишь! Ты только не плачь, а? Ну перестань..

Она не отвечала. Только глубже зарывалась лицом в ладони.

—Ну серьёзно! Мы сейчас все дворы обойдём, всех пацанов подключим, найдём мы твою Мусю! Да хоть под землёй найдём!

Андрей тихо вздохнул. Он хотел сказать Марату, чтобы тот замолчал, но не решился. Потому что сам не знал, что лучше — тишина или слова.

Марат продолжал ходить, продолжал говорить. В его голосе звучала тревога, но она была слишком громкой, слишком навязчивой.

И вдруг — шорох. Из кустов, что росли за тополем, донёсся тихий шелест веток.

Никто даже не посмотрел в ту сторону. Все были заняты собой.

—Муся, это ты? — резко выкинул Марат, делая шаг к кустам. В голосе мелькнула надежда.

Ветки раздвинулись. Из кустов вынырнул кот.

Чёрный, как сама ночь. С голубыми глазами, светящимися в тени. Но взгляд у него был злой — внимательный, острый, как у кошки Галиевой, когда она смотрела на чужих в своём доме.

Марат остановился. Присмотрелся. Поморщился:

—Нет, это не Муся! Уродливая, вон какая.. — он цыкнул и закатил глаза, уже теряя интерес.

Но Люба подняла глаза. Всхлипнула. Посмотрела внимательно.

И вдруг — слёзы хлынули с новой силой, но уже по-другому. Она вскочила со скамейки и бросилась к чёрному коту.

—Да она это! Она!

Кот не сбежал. Не зашипел. Стоял как вкопанный, смотрел на Любу своими голубыми глазами, а она уже схватила его и прижала к груди. Обнимала, как дальнего родственника, по которому скучала не час, а целый год. Тёрлась носом о её шерсть, шептала:

— Муська.. Муська моя.. ну где ты была, дурочка?

Суворов и Васильев переглянулись. Андрей улыбнулся краешком губ. Марат выдохнул и покачал головой.

Андрей встал, отряхнул джинсы, подошёл к Любе и мягко коснулся её плеча:

—Ну вот и нашли.

Она кивнула, всё ещё обнимая Мусю. Андрей повернулся к Марату:

—Давайте, я домой. На дискаче встретимся.

Он пожал руку Марату, потом обнял Любу — коротко, но крепко, чтобы она почувствовала, что он рядом, даже когда его нет. И ушёл. Быстро, почти не оборачиваясь.

Остались только Люба с Мусей на руках и Марат. Они переглянулись. Молчали. Смотрели друг на друга, и в воздухе повисло что-то, чего словами не передать.

Люба всё ещё тяжело дышала от пережитого, прижимала кошку к себе. Марат открыл рот, закрыл, ничего не сказал. Просто стоял, глядя на неё, на её мокрые ресницы, на счастливое лицо.

                                        ***

Настенные часы в прихожей пробили семь. За окном всё ещё было светло, солнце медленно клонилось к закату, окрашивая небо в розовые и оранжевые тона. Где-то во дворе уже слышались голоса, смех, звон бутылок — город готовился к вечеру.

Андрей сидел на полу в комнате, скрестив ноги, и с тоской смотрел на куклу, которую ему вручили. Пластмассовая девочка с выбившимися волосами смотрела на него пустыми голубыми глазами.

Напротив него сидела Юлечка. Маленькая, лет пяти, с двумя хвостиками, в розовом платье. Она только что вернулась из сада и была полна энергии. В руках у неё был пластмассовый гребень, а перед ней на ковре сидели в ряд пять кукол — все ждали своей очереди в «салон красоты».

—Андрюш, ну чего ты сидишь! Сейчас очередь Алёнки! Ей надо косички заплести! — Юля протянула ему куклу с длинными светлыми волосами.

—Юль, ну я не умею.. — простонал Андрей, но всё равно взял куклу.

—Я тебя научу! Смотри, сначала расчёсываем, потом делим на три пряди и заплетаем! — она говорила так серьёзно, будто учила его чему-то важному.

Он покорно начал расчёсывать кукольные волосы, путаясь и злясь про себя. Очередь из кукол тянулась бесконечно. Он мечтал только об одном — чтобы мать пришла и он смог свалить.

Наконец из коридора послышался звук. Щёлкнул замок входной двери. Шаги. Юля мгновенно вскочила, бросила гребень и вылетела из комнаты:

—Мама! Мама! А мы с Андрюшей в салон красоты играем! — она запрыгала вокруг матери, обнимая её за ноги.

Андрей поднялся с пола, отряхнул колени и вышел в коридор. Мать стояла у порога с сумкой в руках, устало улыбалась Юле и гладила её по голове.

—Привет, — сказал он сухо. Не глядя в глаза.

Она подняла на него взгляд:

—Уже уходишь?

—Да.. Погулять позвали. Я на час буквально, — ответил он быстро, уже натягивая штаны.

Мать вздохнула, но не остановила. Она знала, что с ним сейчас тяжело. Они часто ссорились, и дома было душно. Юля держала его здесь, в этом доме, с этим чувством вины, что он её одну оставит.

—Андрюш, а ты вернёшься? Поиграем ещё? — спросила сестра, глядя на него снизу вверх с надеждой.

—Вернусь, Юль, обязательно, — он наклонился, чмокнул её в макушку, и быстро обулся, стараясь не смотреть на мать.

Андрей вышел из подъезда и остановился на крыльце, вдыхая горячий воздух жаркого вечера. Солнце уже не пекло, но духота никуда не ушла. Она повисла над двором, смешиваясь с запахами нагретого асфальта, пыли и цветущих тополей. Где-то вдалеке играла музыка, слышался смех, звон посуды.. Вечерняя жизнь начинала своё медленное движение.

Он сунул руки в карманы и пошёл по улице. До дома культуры было пятнадцать минут неспешным шагом, с остановками, чтобы прикурить или перекинуться словом со знакомыми.

В голове уже рисовалась картина вечера. Как девчонки будут наряжаться — кто в яркое платье, кто накрасит губы ярко-красной помадой. Всё это ради одного — привлечь внимание парней. Он усмехнулся своим мыслям. Как же всё предсказуемо, но в этом была своя прелесть.

Зачем-то вспомнился прошлый дискач. В конце позапрошлой недели. Какая-то девчонка пришла почти полуголая — короткая юбка, топ, открывающий всё, что можно было открыть. Она была пьяна в стельку, шаталась, а потом её выгоняли всем двором, и она орала что-то невнятное, размахивая руками. Тогда было смешно. Сейчас подумалось: «Ну и дура же».

А ещё прилетело ему самому. Тогда группировки набег друг на друга начали. Кто-то с кем-то не поделил территорию, и началось месиво. Андрей попал под раздачу — кто-то заехал ему по ребрам, потом по лицу. Домой пришёл с синяком, мать тогда скандал устроила, кричала, что «опять вляпался в это дерьмо».

Он потрогал ребро. Уже не болело, но воспоминание было неприятным.

Мимо проехал грузовик, обдав его пылью. Андрей отмахнулся, сплюнул и пошёл дальше.

ДК уже виднелся впереди — серое здание с колоннами, где каждую пятницу собиралась вся молодёжь района. У входа уже толпились люди, громко смеялись, кто-то курил, прислонившись к стене. Из открытых дверей доносилась музыка, пока ещё тихая, только настраивали аппаратуру.

Андрей замедлил шаг, разглядывая знакомые лица. Среди них стоял Марат, прислонившись плечом к стене, и рядом с ним маячил их общий знакомый — Руслан. Тот что-то оживлённо рассказывал, размахивая руками, но как только Андрей подошёл, Суворов быстро выпроводил его, хлопнув по плечу:

—Иди, иди, Руслан, потом поговорим. — тот пожал плечами и отошёл.

Марат оглянулся на друга, вытащил из кармана сигарету, прикурил и, выпустив дым, с важным видом окинул толпу взглядом. Он явно кого-то искал.

—Чё грустим? — спросил он, не глядя на Андрея.

Андрей пожал плечами, тоже оглядывая народ:

—Ты как обычно с глупыми вопросами.

—Любу не видел по дороге? — голос Марата звучал чуть напряжённо, хотя он старался держаться обычно.

Тот в ответ прищурился и посмотрел на друга:

—Не видел. А ты за неё волнуешься сильно, смотрю.

Марат повернул голову, встретился с ним взглядом. В его глазах мелькнуло что-то странное — то ли растерянность, то ли что-то большее.

—Как за друга, да! — сказал он резковато, но тут же отвернулся.

Андрей не отвел взгляд, чувствуя этот неловкий момент, который между ними повис. Словно Марат говорил одно, а думал совсем другое. Словно он и сам не понимал, что за этим «Как за друга» стояло большее.

Они замолчали. Музыка внутри стала громче, первые пары уже пошли танцевать. Андрей закурил, глядя в сторону улицы, откуда должна была прийти Люба.

Но она так и не появилась.

Прошёл час. Потом два. Они сидели на ступеньках, курили, болтали о своём, иногда отвлекались на происходящее внутри. Марат поглядывал в сторону входа, словно надеясь увидеть знакомую рыжую голову.

В тот вечер она так и не пришла.

***

Люба стояла в дверном проёме между ванной и коридором. Только что закончила красить ресницы, тушь ещё не до конца высохла, и она аккуратно моргала, чтобы не испортить. Белая майка с цветочным принтом, джинсовый сарафан, лёгкие босоножки на маленьком каблучке. Она выглядела так, будто собиралась на самое важное событие в жизни.

А внутри всё кипело. На кухне стояла мать. Диляра Юсуповна уже с полчаса не закрывала рта, и это была не просто речь, это был поток. Она выговаривала, кричала, переставляла кастрюли так, что они грохотали друг о друга.

Люба слушала, сжав зубы. Слёзы подступали к глазам, но она держалась. Ведь если сейчас она пойдёт «страшной» с красными глазами, с испорченной тушью, это будет окончательный проигрыш.

—Я тебе сказала, ты никуда не пойдёшь! Мы едем к бабушке! — кричала Диляра Юсуповна, уже собирая сумки и швыряя в них вещи.

Люба сделала шаг в коридор, остановилась, упрямо скрестила руки на груди:

—Я не поеду в деревню! Я останусь дома.

Мать даже не взглянула на неё. Ровно, спокойно, будто разговаривала со стеной, она бросила через плечо:

—Ты куда накрасилась? Там у бабки только с колодца воду таскать. Ты в ночь пойдёшь к колодцу умываться? Смывай бегом!

—Какая бабка? Какой колодец? — голос Любы дрогнул. — Я на дискотеку иду!

И тут, с дивана в гостиной, пришёл голос, которого она так боялась в эти минуты.

Отец. Ильдар Галиев поднялся, отряхнул брюки и шагнул в коридор. В его глазах — холодная, непроницаемая серьёзность. Без капли насмешки. Без тени сомнения.

—Не идёшь. Едем все к бабушке. Это не обсуждается.

Люба застыла. Она смотрела на отца, пытаясь найти в его взгляде хоть каплю понимания, хоть что-то, за что можно зацепиться.

Но там была только твёрдая, мужская решимость.

Ильдар надел кепку, взял ключи, обернулся уже на пороге:

—Давайте, я в машине жду.

Дверь захлопнулась. Один. Ровный. Бесшумный щелчок.

Люба стояла, глядя на закрытую дверь. Слёзы наконец потекли, и она быстро смахнула их рукой, чтобы не размазать тушь. Медленно повернулась к матери. Та уже запихивала последние вещи в сумку, даже не взглянув в её сторону.

Галиева медленно пошла в ванную. Посмотрела на себя в зеркало. На ресницы, на красивое платье, на девочку, которая хотела быть счастливой.

Молча. Постучала пальцами по раковине. Взяла ватный диск и начала смывать тушь, не жалея.
_________________________________
первая глава — 3072 слова