Цена одной ночи

Месяц спустя.

Париж, Франция.

Кстати, совсем забыла рассказать, чем закончился тот вечер после премии. Хотя, правильнее будет сказать, чем он закончился для всего интернета. На следующее утро социальные сети буквально сошли с ума. Казалось, ни одно мировое издание не прошло мимо тех нескольких секунд, когда Джуд вместо обычного рукопожатия крепко обнял меня прямо на сцене. Фотографы успели поймать именно тот момент, когда он наклонился ко мне и что-то прошептал на ухо. Со стороны это выглядело настолько лично, что людям даже не понадобились объяснения. Они придумали их сами.

"Беллингем и Жизель снова вместе?"

"Любовь, которую невозможно забыть."

"Случайное объятие или начало старой истории?"

Каждый журналист считал своим долгом написать собственную версию событий. Одни уверяли, что мы тайно встречаемся уже несколько месяцев. Другие были убеждены, что Джуд специально устроил этот спектакль на глазах у миллионов зрителей. Третьи и вовсе успели объявить нас едва ли не помолвленной парой.

Особенно активно обсуждали фотографию, где он держал меня в объятиях чуть дольше, чем того требовал обычный жест вежливости. Некоторые даже называли нас «главной сенсацией вечера», совершенно забыв, что церемония вообще-то была посвящена футболу.

Мой менеджер с самого утра оборвал мне телефон.

— Не открывай комментарии. И, пожалуйста, не отвечай ни одному журналисту.

Он прекрасно знал меня. Иногда мне хотелось поставить точку одним коротким предложением, чтобы прекратить весь этот цирк. Но с опытом пришло понимание: чем громче оправдываешься, тем громче становятся слухи. Поэтому мы просто молчали. Именно это раздражало прессу сильнее всего.

Джуд тоже не дал ни одного комментария. Наверное, именно это заставляло людей говорить о нас еще больше. Иногда тишина оказывается куда громче любых слов.

Я никогда не могла пожаловаться на свою жизнь.

Наверное, с самого детства я понимала, что мне очень повезло родиться именно в этой семье. Не потому, что у нас были деньги. Хотя и этого отрицать было бессмысленно. Я выросла в доме, где никогда не приходилось думать о завтрашнем дне, где родители могли позволить себе практически всё. Но гораздо больше я ценила другое — атмосферу, в которой росла.

Наш дом всегда был наполнен людьми.

За большим обеденным столом могли сидеть известные футболисты, тренеры, музыканты, актеры. Для кого-то встреча с ними стала бы событием всей жизни, а для меня в детстве они были просто папиными друзьями. Тогда я еще не понимала, что однажды весь мир будет узнавать их лица с экранов телевизоров.

Мой отец когда-то тоже был футболистом.

Много лет назад он выступал в Испании и именно там познакомился с Хаби Алонсо. Они вместе провели несколько сезонов, стали не просто партнерами по команде, а настоящими друзьями. Казалось, впереди его ждала долгая карьера, но один матч изменил всё. Тяжелая травма поставила точку гораздо раньше, чем он сам был готов с этим смириться.

Папа редко рассказывал о том периоде своей жизни. Лишь однажды он сказал мне фразу, которую я запомнила навсегда:

Футбол научил меня одному — если перед тобой закрылась одна дверь, значит, где-то уже открывается другая.

И он оказался прав.

Закончив карьеру, отец полностью ушел в бизнес. Начинал практически с нуля, работал так, будто пытался наверстать все то время, которое у него отняла травма. Спустя годы ему удалось построить одну из крупнейших инвестиционных компаний Испании. Позже он стал одним из инвесторов мадридского «Реала». Именно поэтому футбол никогда не исчезал из нашей семьи. Он просто перестал быть профессией и стал частью жизни.

Мама была полной противоположностью папе.

Пока он жил бизнесом, контрактами и переговорами, она жила музыкой.

Известная пианистка, выпускница Парижской консерватории, женщина, которая могла часами сидеть за роялем, совершенно забывая о времени. Иногда мне казалось, что она разговаривает с миром не словами, а нотами. Именно она первой посадила меня рядом с собой за инструмент, терпеливо показывая, как правильно ставить руки, и именно благодаря ей музыка стала частью меня задолго до того, как я впервые вышла на сцену.

Наверное, поэтому моя жизнь всегда существовала где-то между двумя совершенно разными мирами.

От папы я унаследовала любовь к футболу и людям, которые посвятили ему свою жизнь. От мамы — музыку. Если честно, до сих пор не знаю, какой из этих миров однажды перевернул мою жизнь сильнее.

Сегодня был особенный день.

День рождения папы.

Каждый год, сколько себя помню, он пытался убедить всех, что не любит праздновать. Говорил, что уже слишком стар для шумных вечеринок, просил не покупать подарков и каждый раз повторял одну и ту же фразу, что лучший подарок — если все будут рядом. Ирония заключалась в том, что именно это было сложнее всего. У каждого своя жизнь, свои перелеты, работа, обязательства. Иногда мы всей семьей не могли собраться месяцами.

Поэтому в этот раз я решила ничего ему не говорить.

Ни маме. Ни папе. Никому.

Лишь вечером накануне концерта я села в самолет, вылетев из Мадрида в Париж. Всю дорогу телефон разрывался от сообщений менеджера, который искренне не понимал, зачем мне понадобилось исчезать на два дня. Но иногда даже мировое турне могло подождать.

Семья — нет.

Такси медленно свернуло с главной дороги на знакомую аллею. За высокими коваными воротами показался дом, в котором прошло мое детство.

Ничего не изменилось. Тот же светлый фасад, увитый плющом. Те же аккуратно подстриженные кусты вдоль дорожки. Фонтан перед входом, который папа однажды назвал «самой бесполезной покупкой в своей жизни», но так и не согласился убрать. И огромный сад, где летом мы устраивали семейные ужины, а зимой мама заставляла всех пить горячий шоколад у камина.

Я расплатилась с водителем, достала чемодан и, улыбнувшись самой себе, нажала на кнопку звонка. Несколько секунд ничего не происходило. Потом послышались быстрые шаги. Дверь распахнулась. На пороге стояла мама.

Несколько мгновений она просто смотрела на меня, словно пыталась убедиться, что ей не показалось.

— Жизи?

Я широко улыбнулась.

— С днем рождения папы!

Она ахнула и, не дав мне договорить, крепко обняла меня.

— Господи... Ты ничего не сказала!

— В этом и был смысл, — рассмеялась я, уткнувшись носом ей в плечо. — Хотела сделать сюрприз.

— Получилось, — тихо ответила мама. — Еще как получилось.

Она взяла мое лицо в ладони, внимательно посмотрела на меня, словно проверяя, не похудела ли я, не слишком ли устала.

— Ты опять мало спишь.

Я улыбнулась.

— Мам...

— Что «мам»? Думаешь, я не вижу?

— Я скучала.

Она сразу смягчилась и снова обняла меня.

— Идем домой. Пока твой отец не вышел сюда сам. Тогда сюрприз уже будет не для него, а для меня.

Моя мама была той женщиной, на которую люди невольно оборачивались. Высокая, статная, с длинными темными кудрявыми волосами, которые когда-то достались и мне. В детстве я часто ворчала, пытаясь справиться с непослушными локонами, а она лишь улыбалась и говорила, что однажды я обязательно их полюблю. И оказалась права.

В ней всегда было что-то удивительно аристократичное. Не показное, не выученное — врожденное. Она двигалась так легко и грациозно, будто всю жизнь танцевала, а не проводила часы за роялем. Даже дома, в самых обычных джинсах и мягком свитере, мама выглядела так, словно только что вышла со страниц французского журнала. Она никогда не повышала голос, редко говорила лишнее, но ее спокойствия и одного взгляда хватало, чтобы в доме снова воцарился порядок.

Иногда мне казалось, что именно от нее я унаследовала не только внешность, но и любовь к прекрасному. Она научила меня видеть красоту в мелочах: в утреннем свете, падающем на клавиши рояля, в запахе свежесваренного кофе, в старых пластинках, которые она включала по воскресеньям. Рядом с ней мир всегда становился немного тише, немного теплее и намного уютнее.

Папа был полной противоположностью маме.

Высокий голубоглазый блондин с крепким спортивным телосложением, которое сохранилось у него даже спустя много лет после завершения футбольной карьеры. В молодости его внешность не раз попадала на обложки спортивных журналов, а мама до сих пор иногда шутит, что влюбилась в него раньше, чем увидела, как он играет.

Но за привлекательной внешностью скрывался очень непростой характер. Папа был человеком эмоций. Вспыльчивым, упрямым и невероятно требовательным — прежде всего к самому себе. Он терпеть не мог ложь, предательство и пустые обещания.

Иногда его гнев вспыхивал так же быстро, как когда-то начинались его рывки по футбольному полю. В такие моменты он мог резко повысить голос, хлопнуть дверью или наговорить лишнего, о чем позже искренне сожалел. С возрастом он научился лучше контролировать себя, но полностью избавиться от своего темперамента так и не смог.

Наверное, именно поэтому в детстве я всегда знала: если папа сердится, лучше дать ему несколько минут побыть одному. А потом он обязательно вернется, глубоко вздохнет и скажет уже совсем другим тоном.

При всей своей строгости он был самым надежным человеком, которого я знала. Если папа что-то обещал, он обязательно это выполнял. Если мне нужна была помощь, достаточно было одного звонка, и он бросал все дела. Мне казалось, что он любит не словами, а поступками. Просто иначе не умеет. Именно у него я научилась одному простому правилу: настоящая семья — это не те люди, которые всегда говорят правильные вещи, а те, кто всегда приходит, когда ты в них нуждаешься.

Папа, как и следовало ожидать, даже в свой день рождения сидел в кабинете.

Через приоткрытую дверь доносился его спокойный голос. Он разговаривал с кем-то по телефону, одновременно просматривая документы, разложенные по всему столу. За столько лет ничего не изменилось. Работа всегда находила его первой.

Мама лишь закатила глаза.

— Видишь? Я же говорила.

Мы быстро переглянулись и, стараясь не шуметь, прямо в коридоре зажгли единственную свечу на небольшом шоколадном торте. Я осторожно взяла его в руки, а мама тихонько открыла дверь.

Я первой переступила порог.

— С днем рождения тебя! С днем рождения тебя!

Папа поднял голову от бумаг. Пару секунд он просто смотрел на меня так, словно не верил собственным глазам.

Телефон медленно опустился на стол.

— Жизель?

Я уже не смогла сдержать улыбку.

— С днем рождения, папочка.

Он молча поднялся из-за стола. Я даже не успела поставить торт, как он оказался рядом и крепко обнял меня. Настолько крепко, что я едва не рассмеялась.

— Осторожнее! Свечка...

— К черту свечку, — тихо произнес он.

Я почувствовала, как он сильнее прижал меня к себе.

— Ты же сказала, что у тебя репетиции и ты никак не успеваешь прилететь.

— Пришлось немного соврать, — пожала я плечами, едва сдерживая улыбку. — Иначе какой же это был бы сюрприз?

Он негромко рассмеялся, а затем снова притянул меня к себе.

— Вот ведь! Совсем взрослая стала, а хитрить так и не разучилась.

Он покачал головой, но улыбка уже не сходила с его лица.

— Это лучший обман за всю мою жизнь.

Мама, наблюдавшая за нами от двери, тихо рассмеялась.

— Может, именинник все-таки загадает желание, пока свеча не сгорела?

Папа наконец отпустил меня и посмотрел на торт.

— Желание уже исполнилось.

Он перевел взгляд на меня.

— Моя дочь дома.

Маленький огонек свечи дрожал от легкого сквозняка, а я вдруг поймала себя на мысли, что именно ради таких моментов стоит пересекать полмира. Ни один концерт, ни одна премия не могли заменить того чувства, которое возникало, когда отец смотрел на меня так, словно я до сих пор была его маленькой девочкой.

К вечеру дом постепенно оживал. Папа наконец закрыл ноутбук, пообещав маме, что до конца вечера больше не ответит ни на один рабочий звонок. Она, конечно, не слишком ему поверила, но все же улыбнулась. День рождения был единственным днем в году, когда ему позволялось хотя бы ненадолго забыть о делах.

Через несколько часов должны были приехать гости. Сегодня папа пригласил только самых близких друзей. Тех, с кем когда-то делил одну раздевалку, выигрывал матчи, переживал поражения и начинал совсем другую жизнь уже после футбола.

По всему дому чувствовалась приятная предпраздничная суета. Мы с мамой накрывали большой стол на террасе, выходившей в сад. Именно там папа больше всего любил проводить теплые летние вечера. Белоснежная скатерть мягко колыхалась от легкого ветра, хрустальные бокалы переливались в лучах заходящего солнца, а между тарелками мама собственноручно расставляла небольшие композиции из белых пионов и эвкалипта. Она всегда говорила, что именно детали создают настроение.

На кухне вовсю работал наш семейный повар Пьер, который жил с нами уже больше пятнадцати лет. Иногда мне казалось, что он знает вкусы каждого члена семьи лучше, чем мы сами. Из духовки доносился аромат запеченного мяса, на плите медленно кипел соус, а на длинной мраморной столешнице уже стояли десятки идеально оформленных закусок.

— Жизель, неси, пожалуйста, сырную тарелку, — попросил Пьер, даже не оборачиваясь.

— Уже несу.

Я осторожно взяла тяжелое блюдо и понесла его на террасу.

— Вот сюда, — мама указала на центр стола. — Идеально.

Я на секунду остановилась, оглядывая результат нашей работы. Дом, наполненный запахом свежей выпечки, тихой французской музыкой, смехом мамы и привычной домашней суетой, казался совершенно другим миром. Здесь я снова становилась просто дочерью своих родителей. Пожалуй, именно этого мне так не хватало последний месяц.

Первые гости начали приезжать еще до заката.

Первым, коонечно же, приехал Хаби вместе с Нагоре. Как всегда, они вошли в дом, держась за руки. Хаби громко рассмеялся, едва увидев папу, и вместо приветствия крепко обнял его.

— Старик, с каждым годом ты выглядишь все лучше. Это начинает раздражать.

— Завидуешь? — усмехнулся папа.

— Конечно.

И оба рассмеялись так, словно им снова было по девятнсдцать. Следом приехал Рауль Гонсалес со своей супругой. Потом появились Икер Касильяс, Андрес Иньеста и несколько старых друзей отца, с которыми они прошли через лучшие годы своей карьеры.

Я стояла в стороне с бокалом лимонада и невольно улыбалась. Для большинства людей эти мужчины были легендами мирового футбола. Для меня же они были теми самыми «дядями», которые когда-то приносили мне шоколадки, подбрасывали в воздух и учили чеканить мяч прямо у нас в саду.

— Жизель!

Я обернулась. Хаби уже шел ко мне, широко улыбаясь.

— Посмотри-ка на нее, — сказал он, обращаясь к остальным. — Кажется, совсем недавно она бегала за нами с мячом и просила взять ее в команду.

— А теперь мы стоим в очереди за билетами на ее концерты, — со смехом добавил Рауль.

— Время беспощадно, — театрально вздохнул Икер. — Особенно к нам.

Все дружно рассмеялись.

— Не слушай их, — Хаби потрепал меня по плечу. — Просто они никак не могут смириться с тем, что мы стареем.

— А ты, конечно, нет? — прищурилась Нагоре.

— Я? Я вообще не меняюсь.

— Да-да, расскажи это своему зеркалу.

— Дорогая, — Нагоре обняла меня так тепло, будто мы не виделись не несколько месяцев, а несколько лет. — Почему ты совсем перестала нас навещать?

В ее голосе слышалась та самая добродушная обида, которую невозможно было принять всерьез.

Я виновато улыбнулась.

— Если бы ты только знала, сколько раз я собиралась приехать...

— И каждый раз находилась новая причина? — она вопросительно подняла бровь.

Я тихо рассмеялась.

— Именно так.

— Жизель, работа никуда не денется. А мы вот скучаем.

Она взяла меня за руки и внимательно посмотрела в глаза.

— Дети постоянно спрашивают, когда приедет Жизель. Особенно младший. Он до сих пор уверен, что ты обещала научить его играть на пианино.

Я закрыла глаза и тихо простонала.

— Не напоминай. Мне теперь ужасно стыдно.

— Значит, придется исправляться.

— Обязательно.

— Нет, — перебила она с улыбкой. — Ты приедешь уже в следующие выходные. Просто проведешь день с нами.

Я посмотрела на Хаби, который стоял неподалеку с бокалом в руке и, услышав наш разговор, одобрительно кивнул.

— Видишь? — усмехнулся он. — В нашей семье решения принимает Нагоре. Даже я не спорю.

— И правильно делаешь, — ответила она, не оборачиваясь.

Мы все рассмеялись.

— Хорошо, — наконец сдалась я. — Обещаю. На этот раз без переносов.

Нагоре довольно улыбнулась и снова обняла меня.

— Вот теперь я узнаю ту самую Жизель, которую мы когда-то почти каждое воскресенье видели у себя дома.

— Кстати, — как бы между прочим сказала я, отпивая немного лимонада. — На днях я переезжаю.

— Правда? — Нагоре удивленно посмотрела на меня. — Из своего дома?

— Да. Если честно, давно хотела сменить обстановку. Купила квартиру в новом жилом комплексе в Мадриде. Осталось только перевезти вещи.

— Поздравляю, — улыбнулась она.

Хаби, до этого молча слушавший наш разговор, задумчиво кивнул.

— В каком районе?

Я назвала адрес. Он неожиданно усмехнулся.

— Неплохой выбор.

— Ты знаешь этот комплекс?

— Конечно. Мы с Нагоре живем буквально в десяти минутах оттуда.

— Серьезно? — я искренне удивилась.

— Более того, — Хаби отпил немного вина и совершенно спокойно добавил: — Там половина игроков «Реала» уже квартиры раскупила. Очень тихое место, хорошая охрана, закрытая территория.

— Вот видишь, — улыбнулась Нагоре. — Теперь у тебя вообще не останется оправданий не приезжать к нам на кофе.

— Судя по всему, — рассмеялась я, — вы решили взять мою жизнь под полный контроль.

— Конечно, — пожала плечами Нагоре. — Кто-то же должен это сделать.

— Так, дорогие мои, — раздался голос мамы. — Все разговоры можно продолжить и за столом.

Она стояла в дверях, с улыбкой оглядывая нашу шумную компанию.

— Именинник сегодня один, а болтаете так, будто не виделись лет двадцать. Садитесь уже, пока Пьер не решил, что мы зря готовили весь день.

По саду тут же прокатился дружный смех.

— Слышали? — папа развел руками. — Возражения не принимаются. В этом доме последнее слово всегда остается за моей женой.

— Наконец-то ты это признал, — с довольной улыбкой ответила мама.

— У меня никогда не было выбора.

— И не будет.

Хаби тихо рассмеялся.

— Вот поэтому я сразу понял, что вы с Нагоре подружитесь. Вы обе умеете руководить так, что мужчинам остается только соглашаться.

— Это называется семейная дипломатия, — невозмутимо ответила мама.

— Запомни эту фразу, — наклонился папа ко мне. — Она говорит так каждый раз, когда выигрывает спор.

— Я всегда выигрываю.

Постепенно все начали занимать свои места за длинным столом. Вечерний воздух уже стал прохладнее, над садом зажглись гирлянды с теплым желтым светом, а из кухни доносились ароматы свежеприготовленного ужина.

Я села рядом с мамой, наблюдая, как папа оживленно спорит с Хаби о каком-то матче двадцатилетней давности. Рауль что-то рассказывал Икеру, Нагоре смеялась над очередной историей, а Пьер с помощниками выносили одно блюдо за другим.

— Когда ты улетаешь обратно в Мадрид? — поинтересовался Хаби, неспешно разрезая стейк.

— К сожалению, уже завтра, — с легкой улыбкой ответила я. — Хотелось бы остаться подольше, но сейчас совсем не получится.

— Переезд? — понимающе улыбнулся он.

Я кивнула.

— Да. Вещей оказалось раза в три больше, чем я думала. Половина коробок до сих пор не распакована, дизайнер требует моего присутствия буквально по каждому поводу, а менеджер уже напоминает, что через неделю у меня съемка.

— Добро пожаловать во взрослую жизнь, — рассмеялся Рауль.

— Спасибо, обойдусь без такого приветствия.

За столом послышался смех.

— Зато потом будешь наслаждаться новым домом, — сказала Нагоре. — Я уверена, тебе там понравится.

— Надеюсь.

— Если что, мы рядом, — спокойно сказал Хаби. — Ты знаешь, где нас искать.

— Знаю, — тепло улыбнулась я. — Думаю, вы еще пожалеете о своем предложении. Буду приходить к вам на ужины, когда мне надоест готовить.

— Только предупреди заранее, — вмешалась Нагоре. — Хотя нет! Даже не предупреждай. Наш дом всегда открыт для тебя.

Я благодарно посмотрела на нее. Именно за это я всегда любила их семью. Они никогда не относились ко мне как к дочери старого друга или известной певице. Для них я давно стала своей, и с годами это чувство никуда не исчезло. Иногда мне казалось, что в Мадриде у меня есть второй дом.

— Кстати, Лео, — Хаби отложил вилку в сторону и, сделав глоток вина, посмотрел на отца. — На этой неделе у нас домашний матч в Мадриде. Буду очень рад, если вы всей семьей приедете. Сто лет вас на Бернабеу не видел.

Папа негромко усмехнулся.

— Да уж... Последний раз, кажется, еще до того, как Жизель уехала в тур.

— Вот именно. Исправляйтесь.

— Я-то с удовольствием, — отец перевел взгляд на меня. — Главное, чтобы наша звезда опять не убежала на очередной концерт.

Я улыбнулась, покачав головой.

— На этот раз можешь не переживать. Я уже возвращаюсь в Мадрид.

— Тем более, — продолжил Хаби. — После матча спуститесь вниз. Посидим немного, поговорим. Ребята тоже будут рады вас увидеть.

— Ты нас еще не забыл? — с улыбкой спросил папа.

— Лео... — Хаби даже рассмеялся. — Ты столько лет был частью моей жизни, что странно было бы перестать считать тебя другом только потому, что ты сменил бутсы на деловой костюм.

Папа покачал головой, улыбаясь.

— Стареем мы с тобой.

— Не мы, а наши дети.

Все дружно рассмеялись.

— Кстати, — продолжил Хаби, кивнув в мою сторону. — Помнишь, как Жизель вечно таскалась за нами на базе? Маленькая совсем была. Постоянно просила дать ей мяч.

— А потом обижалась, когда никто не хотел проигрывать девчонке, — засмеялся отец.

— Потому что вы жульничали! — тут же возмутилась я.

— Конечно-конечно, — Хаби поднял руки в знак капитуляции. — Мы, взрослые профессиональные футболисты, объединились против маленькой девочки.

— Именно так все и было.

Нагоре тихо рассмеялась, наблюдая за нашей перепалкой.

— Зато теперь эта десятилетняя девочка собирает стадионы не меньше, чем вы.

— А мы этим очень гордимся, — спокойно сказал Хаби.

Его слова прозвучали так просто, без капли пафоса, что я даже немного смутилась.

— Приезжайте, — добавил он уже мягче. — Будет приятно увидеть вас всех снова. И Жизель, давно пора вернуть тебя на Бернабеу. Этот стадион слишком многое видел в твоей жизни, чтобы ты продолжала его избегать.

Я на секунду замолчала. Перед глазами почему-то сразу всплыло лицо Джуда.

Последний раз, когда я была там, моя жизнь выглядела совсем иначе.

— Теперь очередь моего подарка, — улыбнулась я, поднимаясь из-за стола. Я вышла в гостиную и через несколько секунд вернулась с большой темно-синей коробкой, перевязанной кремовой лентой. Поставив ее перед папой, я невольно занервничала.

— Если честно, я очень долго думала, что можно подарить человеку, у которого, кажется, уже есть абсолютно всё.

Папа улыбнулся.

— Ты приехала. Этого более чем достаточно.

Я покачала головой.

— Нет. Мне хотелось подарить тебе что-то такое, что нельзя купить.

Он вопросительно посмотрел на меня.

— Открывай.

Папа медленно развязал ленту и поднял крышку. Внутри лежала толстая книга в темно-зеленом кожаном переплете. На обложке золотыми буквами было выбито всего несколько слов:

«Лео Моро. История, которой никогда не было в газетах».

Он осторожно открыл первую страницу.

Там была фотография совсем молодого папы. Ему едва исполнилось восемнадцать. Он стоял на футбольном поле с растрепанными после тренировки волосами, прижимая к груди мяч и широко улыбаясь. Ниже была подпись.

"До того как мир узнал бизнесмена, я хочу, чтобы мои дети никогда не забыли футболиста."

Папа перевернул страницу. За ней следовала другая. Потом еще одна. Я собирала эту книгу почти год. Старые фотографии, которые пылились в семейных альбомах. Архивные снимки, найденные в газетах. Вырезки из журналов. Программки матчей. Его первые контракты. Билеты на игры. Медали. Интервью. Письма болельщиков. Но самое главное было дальше. На каждой главе его ждали письма. От мамы, меня и людей, с которыми он когда-то делил раздевалку.

Я заранее написала Хаби, Раулю, Икеру, Иньесте и еще нескольким его друзьям. Попросила каждого рассказать одну историю о папе. Хаби вспоминал их первую тренировку.

Рауль рассказывал, как папа после тяжелой травмы первым пришел поддержать его, когда уже сам понимал, что больше не сможет играть.

Икер написал всего одну фразу.

"Некоторые матчи заканчиваются раньше, чем хотелось бы. Но настоящие победители никогда не перестают побеждать."

Я видела, как папа медленно перелистывает страницы. Он больше ничего не говорил. Внимательно рассматривал каждую фотографию, иногда задерживая пальцы на пожелтевших газетных вырезках. В какой-то момент он остановился. Последняя страница. На ней была наша фотография. Совсем маленькая я сидела у него на плечах, крепко держась за его волосы и смеясь так искренне, как умеют только дети. Под фотографией были мои слова.

"Спасибо, что ты никогда не позволил мне сомневаться в том, что для тебя я всегда была важнее любых побед. Я горжусь тем, что ты мой отец."

В саду воцарилась тишина. Папа закрыл книгу. Несколько секунд он просто смотрел на обложку, будто боялся поднять глаза. Потом глубоко вдохнул и неожиданно тихо сказал:

— Спасибо. — тихо произнес он. — Знаешь... За свою жизнь я получил много наград. Но ни одна из них не вызвала у меня столько эмоций, сколько этот подарок.

Он поднялся из-за стола, подошел ко мне и крепко обнял. Я только сильнее прижалась к нему. Наверное, именно ради этого момента я и везла эту коробку через половину Европы.