Васильки на асфальте

Темнота. Она обволакивает меня, как тёплое одеяло, и я плыву в ней, не чувствуя ни боли, ни страха. Здесь нет времени. Здесь нет звуков, кроме моего собственного дыхания. Я не знаю, где я. Я не знаю, что со мной. Но здесь, в этой темноте, ко мне приходят воспоминания. Не обрывками, не вспышками, а целыми историями, которые я, кажется, никогда не рассказывала никому, даже себе.
Я помню отца. Не того, кем он стал потом, а того, кем он был, когда я была совсем маленькой. Он был старше мамы на десять лет, и она всегда говорила, что влюбилась в его опыт, в его уверенность, в то, как он смотрел на неё, будто она была единственной женщиной на земле. Я видела их свадебные фотографии: мама в белом платье, счастливая, сияющая, и он высокий, статный, с тёплой улыбкой, которая так редко появлялась потом. На тех фотографиях он держал её за руку и смотрел на неё так, как Нугзар смотрит на меня. Может быть, поэтому я так долго верила, что он может измениться. Может быть, поэтому я так долго надеялась.
Когда я родилась, ему было уже под тридцать. Мама рассказывала, что он носил меня на руках, пел колыбельные, вставал по ночам, когда я плакала. Он называл меня своей принцессой, своей маленькой Наташкой, и на старых видеозаписях, которые мы иногда пересматривали, я видела его лицо - молодое, открытое, полное любви. Он подбрасывал меня в воздух, а я заливалась смехом. Он учил меня ходить, держа за пухлые ручки. Он читал мне сказки на ночь, и его голос был самым успокаивающим звуком в мире. Я любила его. Я обожала его. Он был моим героем.

А потом мама ушла.

Я не знаю точно, что случилось. Мне было восемь, и взрослые разговоры проходили мимо меня. Но я помню, как мама плакала по ночам. Помню, как отец всё чаще задерживался на работе, а когда приходил, от него пахло чем-то резким и неприятным. Помню, как они кричали друг на друга на кухне, и я затыкала уши ладонями и зажмуривалась, чтобы ничего не слышать и не видеть. А потом мама собрала вещи, взяла меня за руку, и мы ушли. Она сказала: «Мы поживём у тёти Зои, папа пока побудет один, ему нужно подумать». Я поверила. Я ждала, что он подумает и мы вернёмся. Я ждала год. Два. Три.
Он не вернулся. Вернее, он вернулся в мою жизнь, но уже другим человеком. Он звонил, спрашивал про оценки, про школу, про то, чем я занимаюсь. Но его голос больше не был тёплым. Он стал сухим, официальным, как будто он говорил не с дочерью, а с сотрудницей на совещании. Он интересовался всем, но это «всё» было списком пунктов: учёба, здоровье, поведение. Никаких «я скучаю», никаких «я люблю тебя». Я пыталась рассказывать ему о своих рисунках, о том, что я хочу стать архитектором, о новой подруге. Он слушал, хмыкал и переводил разговор на то, что «рисование - это не профессия». Каждый раз, когда я клала трубку, я чувствовала пустоту. Будто я говорила с чужим человеком, который когда-то, в прошлой жизни, был моим папой.
Сначала я плакала после этих звонков. Запиралась в ванной и ревела, чтобы мама не слышала. Потом перестала. Слёзы кончились. Осталась только глухая, ноющая боль где-то под сердцем, и с годами я привыкла к ней, как привыкают к хронической болезни. Жить можно. Просто иногда обостряется.
Когда мне было четырнадцать, я впервые порезалась. Это случилось после особенно тяжёлого разговора с отцом. Он сказал, что я «предала его», потому что назвала Диму папой. Он сказал, что мама «разрушила семью», а я «пошла у неё на поводу». Он кричал. Я молчала. А потом пошла в ванную, нашла старое лезвие и провела по коже. Боль была резкой, но она заглушила ту, другую боль, которая была внутри. Так я научилась справляться.
Я поклялась себе тогда: я никогда, никогда не буду с таким мужчиной, как мой отец. Я не позволю никому унижать меня, кричать на меня, делать вид, что я не имею значения. Я не стану жертвой. Я не стану терпеть. Я лучше останусь одна на всю жизнь, чем свяжусь с кем-то, кто похож на Игоря Лазарева.
У меня перед глазами был другой пример. Мой дядя, мамин брат, дядя Серёжа. Он не был богатым или успешным, он работал автомехаником, и руки у него вечно были в мазуте. Но когда он приходил домой, он целовал жену, обнимал детей и садился с ними делать уроки. Он умел всё: чинить краны, печь блины, плести косички. Он никогда не повышал голоса. Он всегда слушал. Я смотрела на него и думала: «Вот таким должен быть мужчина. Вот таким должен быть отец». Я равнялась на него. Я мечтала, что когда-нибудь встречу такого же.

А потом в нашей жизни появился папа Дима.

Мама познакомилась с ним на работе. Он был тихим, спокойным, с мягкой улыбкой и большими руками, которые пахли кофе. Он пришёл к нам в гости просто как друг, и я сразу заметила, как мама на него смотрит. По-другому. Более живо. Более счастливо. Он не пытался меня купить подарками, не пытался понравиться. Он просто был собой: внимательным, заботливым, настоящим. Однажды он починил мою полку для книг, даже не спрашивая. В другой раз принёс мне набор акварельных красок - не на день рождения, не на праздник, просто потому что увидел в магазине и подумал, что мне понравится. И это правда понравилось - не краски сами по себе, а то, что он подумал обо мне. Просто так. Без повода.
Мама однажды спросила: «Наташ, как ты отнесёшься к тому, чтобы Дима жил с нами?» Я помню, как замерло моё сердце. Не от страха, а от надежды. Я боялась, что снова будет как с отцом: сначала хорошо, а потом боль и разочарование. Но папа оказался другим. Он не пытался заменить мне отца. Он просто был рядом. Он слушал мои рассказы о школе, хвалил мои рисунки, сидел со мной до ночи, когда у меня не получалась математика. Он взял на себя вину за разбитую вазу, хотя вазу разбила я мячом в квартире. Он молча встал рядом и сказал маме: «Лен, это я её задел». И я поняла тогда, что такое настоящая отцовская любовь. Не биологическая. Не вынужденная. Настоящая.
Я полюбила его. Так, как любят отца. И когда он попросил у мамы моей руки - да, он именно так и сделал, - я была счастлива. На нашей маленькой свадьбе, которая прошла на даче у деда, я стояла рядом с мамой и держала букет ромашек, и слёзы текли по моим щекам, потому что я наконец-то чувствовала: мы - семья. Настоящая. Нерушимая.
Теперь, лёжа в этой темноте, я думаю о Лёше. Он был со мной с детства. Добрый, надёжный, безопасный. Когда мы встретились здесь, в новом городе, он стал для меня островком стабильности. Он никогда не кричал, никогда не обижал, никогда не делал больно. Он был как тёплый плед в холодный вечер: уютно, спокойно, но... пресно. Я не чувствовала с ним того огня, который заставлял сердце биться быстрее. Я не скучала по нему, когда он уходил. Я не думала о нём перед сном. Он был моим другом. Очень близким, очень важным, но другом.

А потом появился Нугзар.

Я помню, как впервые увидела его на балконе. Высокий, чёрные кудри до плеч, обнажённый торс, сигарета в пальцах. Он стоял и смотрел в пустоту, и в его позе было столько одиночества и какой-то мрачной силы, что я не могла отвести взгляд. А потом он поднял глаза и встретил мой взгляд. И улыбнулся. Нагло, дерзко, вызывающе. Я тогда подумала: «Какой же самовлюблённый придурок». А сердце почему-то забилось быстрее.
Он был всем, от чего я клялась держаться подальше. Вспыльчивый, резкий, грубый. Он мог оскорбить, мог ударить, мог схватить за горло. Он душил меня в классе, он унижал меня при всех, он называл меня такими словами, от которых кровь стыла в жилах. Я ненавидела его. Я боялась его. И в то же время меня тянуло к нему, как мотылька к огню. Я видела в нём то, чего не видели другие: не монстра, не бандита, а сломанного мальчика, который прячет свою боль за бронёй из дерзости и мышц. Я видела его синяки. Я видела, как он вздрагивает, когда отец поднимает руку. Я видела, как он смотрит на меня - не так, как на всех остальных. Будто я - единственный человек в мире, который имеет значение.
Лёша никогда бы меня не обидел. Но Лёша никогда бы и не заставил моё сердце биться так, как оно билось при одном взгляде на Нугзара. Лёша был безопасностью. Нугзар был жизнью. Опасной, непредсказуемой, но настоящей. В Нугзаре была харизма, запал, сумасшедшая энергия, которая выбивала почву из-под ног и заставляла чувствовать себя живой. С ним я никогда не знала, что будет через минуту: поцелуй или ссора, нежность или буря. И в этом была странная, пугающая свобода.
И он менялся. Ради меня. Он бросил курить. Он извинился перед Лёшей. Он перестал драться без причины. Он говорил мне слова, от которых таяло сердце: «Ты мой Василёк. Ты сильная. Ты самая красивая». Он целовал мои шрамы и не морщился. Он держал меня за руку, когда мне было страшно. Он выбрал меня вместо гонок, вместо мести, вместо своей прежней жизни.
Я выбрала его не потому, что он был безопасным. Я выбрала его, потому что с ним я чувствовала себя той самой сильной, которой он меня называл. С ним я не боялась. Даже когда он сам был источником страха, в глубине души я знала: он никогда не сделает мне по-настоящему больно. Он скорее умрёт сам. И он почти умер. Закрыл меня собой от машины.
И ещё одно воспоминание всплывает из самой глубины. Я была совсем маленькой - лет пяти, наверное. Мы с мамой и отцом приезжали в этот город в гости к каким-то его знакомым. Мы были здесь всего на пару дней, и я почти ничего не запомнила, только старый двор, высокие тополя, песочницу и мальчика. Я играла во дворе, бежала, споткнулась и упала, разбив коленку. Мне было больно, я плакала. И вдруг передо мной возник мальчик, старше меня, с чёрными кудрявыми волосами, которые падали на глаза. Он был в испачканной футболке, с исцарапанными локтями, и смотрел на меня серьёзно, без насмешки.
- Эй, ты чего ревёшь? Вставай.
Он протянул мне руку. Я вцепилась в неё, и он рывком поднял меня на ноги. Его ладонь была тёплой и шершавой. Потом он наклонился, отряхнул мои коленки и сказал:
- Не плачь. До свадьбы заживёт.
И убежал. А я стояла и смотрела ему вслед.
Теперь, лёжа в этой темноте, я вдруг понимаю: это был он. Нугзар. Тот самый мальчик. Мы встретились задолго до балкона, задолго до школы, задолго до всего. Он уже тогда протянул мне руку и поднял, когда я упала. Он уже тогда сказал мне не плакать. Это судьба. Это всегда была судьба.
Я не хочу умирать. Я хочу вернуться к нему. Я хочу жить. Жить долго. Выйти за него замуж. Родить ему детей. Состариться вместе. Я не хочу, чтобы он снова нашёл меня в луже крови. Я не хочу, чтобы он плакал.
Но темнота держит меня крепко. Она не отпускает. Я слышу где-то далеко голоса - может быть, врачей, может быть, мамы, может быть, его. Но я не могу пробиться к ним. Пока не могу. Пока я могу только вспоминать.

И я вспоминаю. Его руки на моей талии. Его губы на моей шее. Его голос: «Я люблю тебя, Василёк».

Темнота качает меня на своих волнах. И я жду. Жду, когда смогу открыть глаза и снова увидеть его