Васильки на асфальте

Тревога накатила внезапно, как волна ледяной воды. Я был в мастерской, помогал деду перебирать движок старой «Волги», когда вдруг почувствовал, как что-то сжимается внутри - не сердце даже, а где-то глубже, в самом центре груди. Сначала я списал это на усталость. Спина всё ещё ныла после аварии, рёбра напоминали о себе при каждом резком движении. Но это было другое. Не физическое. Что-то тёмное, липкое, необъяснимое.
Я вытер руки тряпкой и достал телефон. Набрал её номер. Гудки. Длинные, бесконечные. Никто не ответил.
- Занята, - пробормотал я вслух, но тревога не ушла. Наоборот усилилась.
В голове сама собой зазвучала песня. Старая, грустная, которую я слышал где-то давно и даже не помнил названия. Медленная мелодия, тягучий женский вокал. Слова крутились на повторе, как заезженная пластинка: «If you could only see the way she loves me, then maybe you would understand...» Я тряхнул головой, пытаясь отогнать наваждение. Бесполезно.
- Дед, я пойду, - сказал я, снимая рабочую куртку.
- Что-то случилось? - он поднял голову от верстака.
- Пока не знаю.
Я вышел на улицу и снова набрал Наташу. Гудки. Снова гудки. Сбросил, набрал опять. И ещё раз. И ещё. Двадцать звонков. Двадцать раз её телефон звонил, и двадцать раз никто не ответил. Внутри у меня всё похолодело. За те месяцы, что мы были вместе, она не брала трубку только в двух случаях: когда спала или когда случилось что-то действительно плохое. Сейчас было четыре часа дня. Она не спала.
Я сорвался с места. Мотоцикл взревел подо мной, и я погнал через город, нарушая все мыслимые и немыслимые правила. Плевать на штрафы. Плевать на спину. Плевать на всё. В ушах всё ещё звучала та дурацкая песня, и я не мог от неё избавиться. «Why you gotta be so rude? Don't you know I'm human too?»
У её подъезда я затормозил так резко, что покрышки взвизгнули. Бросил мотоцикл прямо у двери, даже не заглушив, и влетел в подъезд. Лифт - слишком долго. Я побежал по лестнице, перепрыгивая через ступеньку, и каждая такая ступенька отдавалась болью в позвоночнике. Мне было плевать. В голове билось только одно: «Только бы с ней всё было в порядке. Только бы в порядке».
Дверь в её квартиру. Я нажал на звонок - тишина. Ещё раз. Ещё. Тишина. Я забарабанил кулаком в дверь, но никто не открыл.
- Наташа! - крикнул я. - Василёк, открой!
Ничего. И тут я заметил, что дверь приоткрыта. Совсем чуть-чуть, но достаточно, чтобы сердце ухнуло в пятки. Она никогда не оставляла дверь открытой. Никогда.
Я вошёл. В прихожей было тихо. Слишком тихо. На кухне на столе стояла кружка с остывшим чаем, на плите - сковородка с заготовками для ужина. Я двинулся дальше, и тут заметил её телефон, лежащий на полу в коридоре. Экран светился - открытый диалог с отцом. Я поднял его, пробежался глазами по последним сообщениям.

«Ты никто. Просто дура, которая верит в сказки.»
«И мать твоя такая же.»
«Мы ещё не договорили.»

А потом видео, где я целуюсь с Кирой. Блять, это было самое страшное, что только мог увидеть за это время. Я тогда её оттолкнул, а кто-то смонтировал так, словно я её целую.
Внутри всё оборвалось. Я знал, кто это писал. Её биологический отец. Тот самый урод, который звонил ей по ночам, который доводил её до слёз, который когда-то довёл её до первых шрамов. Я отбросил телефон и бросился к ванной. Дверь была закрыта.
- Наташа! - я постучал. - Ты там? Открой!
Тишина.
- Наташа, если ты меня слышишь, открой! Это я, Нугзар!
Ни звука. Ни шороха. Ничего.
Я не стал ждать. Ударил плечом в дверь - раз, другой. Замок хрустнул, дверь распахнулась, и я увидел её.
Она лежала на полу, привалившись спиной к ванне. Её лицо было бледным, почти белым. Рука вытянута вдоль тела, бедра изрезаны - глубокие, страшные линии, из которых сочилась кровь. Лужа натекла на кафель, тёмная, блестящая в свете лампы. Рядом валялось лезвие
Мир остановился.
- Наташа... - мой голос был хриплым, чужим. - Василёк... нет...
Я рухнул на колени рядом с ней. Руки тряслись так, что я едва мог их контролировать. Схватил полотенце с крючка, прижал к бедрам, пытаясь остановить кровь. Она была холодной. Слишком холодной. Но пульс ещё прощупывался.
- Ты не умрёшь, - зашептал я, прижимая её руку к себе. - Ты не умрёшь, слышишь? Я тебе не позволю. Ты нужна мне. Я люблю тебя. Ты слышишь? Люблю!
Она не отвечала. Её ресницы даже не дрогнули. Я продолжал зажимать рану одной рукой, а второй уже набирал скорую.
- Да, адрес... скорее... у неё порезы на запястье, сильная кровопотеря... да, без сознания...
Мой голос был чужим, механическим. Руки делали то, чему я когда-то научился на гонках - оказывать первую помощь. Наложить жгут. Зажать рану. Не дать умереть. Но внутри меня всё разрывалось на куски. Я видел её лицо - такое беззащитное, такое детское [ и не мог поверить, что это происходит. Мой Василёк. Моя девочка. Как она могла?
Скорая приехала через восемь минут. Вечность. Я слышал сирену, слышал шаги врачей, но не мог отойти от неё. Меня отстранили - кто-то в белом халате мягко, но настойчиво отвёл мои руки, - и я остался стоять у стены, глядя, как её кладут на носилки, как подсоединяют капельницу, как закрепляют ремни.
- Вы кто ей? - спросила медсестра.
- Парень. Я её парень. Я с ней поеду.
- Не положено. Родственники только.
- Я сказал: я поеду, - мой голос прозвучал так, что она не стала спорить.
В машине я держал её за руку. Холодную. Безжизненную. И беззвучно молился всем богам, в которых никогда не верил.
В больнице всё повторилось. Приёмный покой, суета врачей, вопросы, на которые я отвечал на автомате. Лазарева Наталья. Шестнадцать лет. Порезы на запястье. Кровопотеря. Без сознания. Потом меня выставили в коридор - «ждите здесь», - и я остался один.
Я достал телефон и набрал отца.
- Пап.
- Нугзар? Что случилось? - он сразу понял по голосу, что что-то не так.
- Позвони Дмитрию. Отцу Наташи. Скажи, чтобы он шёл домой. Срочно.
- Что случилось с Наташей?
- Она... - голос сорвался. - Она в больнице. Пап, просто позвони ему. Пожалуйста.
Он не стал расспрашивать. Просто сказал: «Я сделаю» и повесил трубку.
Через двадцать минут в коридор влетел Дима. За ним - мама Наташи, с заплаканным лицом. Они кинулись ко мне.
- Где она? Что с ней?!
- Врачи сказали, стабильно тяжёлое. Она в сознание не пришла ещё, но кровь остановили.
- Как это случилось? - Дима схватил меня за плечи.
Я посмотрел ему в глаза. И рассказал. Про телефон. Про сообщения от её биологического отца. Про то, как нашёл её в ванной. Дима слушал, и его лицо становилось сначала белым, потом серым.
- Я убью его, - прошептал он. - Я убью этого ублюдка.
- Я сам, - сказал я.
Он посмотрел на меня. Что-то в моём взгляде, видимо, убедило его не спорить. Он только сжал моё плечо и ушёл к жене, которая сидела на скамейке и беззвучно плакала.
Я не помню, как вышел из больницы. Не помню, как сел на мотоцикл. Помню только, что знал, где его найти. У меня были связи - гонки, мастерская, слухи. Биологический отец Наташи жил в центре, в той самой высотке, где она оставалась на выходные. Я приехал туда за пятнадцать минут.
Он выходил из подъезда. В дорогом пальто, с портфелем, с довольным выражением лица. Как будто ничего не случилось. Как будто его дочь не лежала сейчас в реанимации.
- Эй, - окликнул я, слезая с мотоцикла.
Он обернулся. Узнал меня. Его лицо перекосилось.
- Ты... - начал он.
Я не дал ему договорить. Мой кулак впечатался в его челюсть с такой силой, что он отлетел к стене. Портфель упал, бумаги разлетелись по асфальту. Я подошёл и снова ударил - в живот. Он согнулся, захрипел. Я бил и бил, не останавливаясь. Скула, нос, рёбра. Мои руки были в его крови, мои костяшки горели, но я не чувствовал боли. Только ярость. Только жажду мести.
- Это тебе за неё, - цедил я сквозь зубы между ударами. - За каждую слезинку. За каждый шрам. За всё.
Он уже не сопротивлялся. Лежал на асфальте, закрывая голову руками, и что-то хрипел. Я поднял его за воротник и приблизил своё лицо к его.
- Если ты ещё раз приблизишься к ней, - сказал я тихо, но в каждом слове звенел металл, - я тебя убью. Ты понял? Я тебя уничтожу. И мне будет плевать, что со мной сделают потом.
Я отшвырнул его, и он остался лежать на асфальте - жалкий, раздавленный, ничтожный. Я развернулся и пошёл прочь.
Домой я добрался на автопилоте. Не помнил дороги. Не помнил, как парковал мотоцикл. Просто в какой-то момент обнаружил себя сидящим на лестничной площадке возле своей квартиры. Ноги не держали. Руки дрожали. В голове всё ещё играла та самая песня, но теперь тихо, почти затихая. И я плакал. Впервые за долгие годы навзрыд, как ребёнок, не сдерживаясь.
Дверь открылась. Отец. Он вышел, увидел меня, и его лицо изменилось.
- Нугзар... сынок...
Я поднял голову, и меня прорвало. Я схватился за его куртку и зарыдал в голос.
- Папа... папа, она... она чуть не умерла... я нашёл её в ванной... кровь везде... она не отвечала...
Он обнял меня. Крепко, по-настоящему. Затащил в квартиру. Мама, услышав шум, выбежала в прихожую и ахнула.
- Господи, что случилось?!
Отец усадил меня на диван. Мама метнулась на кухню и вернулась с рюмкой валерьянки. Я выпил, хотя вкуса не почувствовал. Меня трясло. Я пытался говорить, но слова путались.
- Она из-за отца... он её довёл... она порезалась... я вызвал скорую... она в больнице... я не знаю, выживет ли...
Мать села рядом и взяла мою руку. Отец опустился на корточки передо мной.
- Тише, сынок. Тише. Ты сделал всё правильно. Ты её спас.
- Но я опоздал! - выкрикнул я. - Я должен был быть там раньше! Я чувствовал, что что-то случится, но я не успел! Я всегда всё порчу!
- Ты не портишь, - отец взял моё лицо в ладони и заставил посмотреть ему в глаза. - Ты её спас. Ты слышишь? Ты пришёл вовремя. Ты оказал первую помощь. Ты вызвал скорую. Ты сделал всё, что мог. Она жива благодаря тебе.
- Она может умереть, - прошептал я.
- Не умрёт. Ты сам говорил, что она сильная. Она справится. А ты будешь рядом. Мы все будем рядом.
Я закрыл глаза. Слёзы всё ещё текли, но дышать становилось чуть легче. Отец обнимал меня. Мама гладила по голове. Впервые за всю мою жизнь мы были по-настоящему вместе не как сожители, не как начальник и подчинённый, а как семья. И это было единственное, что удерживало меня от того, чтобы не сорваться окончательно.
Ночью я не спал. Сидел на балконе и смотрел на её окно. Там было темно. Свет не горел. И я молился. Я, Нугзар Гибадуллин, который никогда не верил в Бога, молился, чтобы она выжила. Чтобы открыла глаза. Чтобы снова назвала меня кудрявым.
Я знал, что виноват. В том, что не заметил. Что был слишком занят своими проблемами, своей спиной, своими гонками. Что не спросил лишний раз. Что не догадался.
Но теперь я буду рядом. Всегда. Я не отойду от неё ни на шаг. Я буду её тенью, её ангелом-хранителем, её кем угодно. Только бы она выжила.
Завтра я снова пойду в больницу. Завтра я снова буду ждать в коридоре, пока меня пустят к ней. Завтра я возьму её за руку и скажу всё, что не успел сказать.
А пока только темнота. И ветер. И молитва, которую никто не слышит.