Васильки на асфальте

Утро началось с запаха оладий. Мама снова колдовала у плиты, и сладкий, ванильный аромат просачивался в мою комнату, вытягивая меня из сна, как тёплое одеяло. Я села на кровати, потянулась и улыбнулась. За окном светило солнце, на стекле блестели капли - ночью прошёл дождь, - и вся комната была залита мягким, золотистым светом. Хорошее утро. Очень хорошее.
Я натянула домашние шорты и майку, умылась, заплела волосы в небрежную косу и вышла на кухню. Мама, увидев меня, улыбнулась.
- Доброе утро, соня. Садись, оладьи горячие.
- Доброе, мам, - я чмокнула её в щёку и села за стол. Папы уже не было: он уехал на работу рано утром. Мы с мамой завтракали вдвоём, болтали о пустяках, и я чувствовала себя спокойно и уютно.
В дверь позвонили.
- Я открою! - я вскочила, даже не догадываясь, кто это может быть в такую рань.

Открыла и замерла.

На пороге стоял Нугзар. В одной руке он держал огромный букет ромашек, перевязанный голубой лентой, а во второй - пакет, из которого выглядывали коробки конфет, какие-то свёртки, упаковка маршмеллоу и ещё что-то, чему я не могла подобрать названия. Сам он был в той самой белой рубашке, которую я так любила, и чёрных джинсах. Волосы были заплетены в хвост, на губах - та самая ухмылка, от которой у меня подкашивались колени.
- Доброе утро, Василёк, - сказал он и шагнул внутрь, даже не спрашивая разрешения. - Это тебе.
Он сунул мне в руки букет и пакет. Я стояла, прижимая к себе ромашки и сладости, и хлопала глазами.
- Нугзар... что это?
- Ну, цветы и сладости. Ты что, не видишь? - он пожал плечами, как будто это было самым обычным делом.
- Я вижу. Но зачем? У меня не день рождения.
- А нужен повод? - он наклонился и поцеловал меня в лоб. - Я просто шёл мимо и подумал: «Мой Василёк достойна того, чтобы начать день с цветов». Вот и всё.
- Ты слишком начал ухаживать, - я покачала головой, но улыбка расползалась сама собой. - Серьёзно, Нугзар. Букеты, сладости, рубашки... Ты так ведёшь себя, как будто...
- Как будто жениться хочу? - закончил он за меня, и его глаза блеснули тем самым озорным огоньком. - Ну, допустим. А что? Тебе не нравится?
- Ты серьёзно? - я чуть не выронила пакет.
- Абсолютно, - он сунул руки в карманы, но ухмылка стала чуть мягче. - Я вообще-то планирую. Долгосрочно. Как только восемнадцать стукнет, подумаем. Ну, знаешь, дом, собака, котёнок, дети. Я тебе уже говорил.
- Ты сумасшедший, - прошептала я, но внутри всё пело.
- Зато твой, - он подмигнул.
Я провела его на кухню. Мама, увидев Нугзара, радостно заулыбалась. Она уже привыкла к его визитам и относилась к нему почти как к сыну.
- Нугзар, будешь оладьи?
- С удовольствием, тёть Лен. Вы, кстати, чудесно выглядите. Наташа на вас очень похожа
- Ой, льстец, - мама засмеялась и поставила перед ним тарелку. - Но спасибо.
Мы позавтракали вместе. Нугзар болтал с мамой о школе, о погоде, о предстоящем ремонте в подъезде, я и не знала, что он умеет быть таким светским. А потом мама ушла собираться на работу, и мы остались вдвоём.
- Чай будешь? - спросила я, вставая из-за стола.
- Буду.
Я подошла к плите, поставила чайник и потянулась за кружкой. И тут почувствовала его. Он подошёл сзади бесшумно, как хищник. Его руки легли на мои бёдра. Пальцы мягко сжали ткань домашних шорт, большие пальцы начали вырисовывать круги на боках. Я замерла с кружкой в руке.
- Нугзар...
- М-м? - он прижался ко мне сзади, и я почувствовала его дыхание на своей шее. Горячее, частое.
- Ты что делаешь?
- Любуюсь, - прошептал он. - У тебя такая попка, Василёк, что я всерьёз подумываю написать оду. Рифмы уже подбираю. «Ода ягодицам» - будет бестселлер.
- Ты невозможен, - я рассмеялась, хотя по телу уже побежали мурашки.
- Это только начало, - его губы коснулись моего уха. - Когда мы наконец останемся одни и нам будет восемнадцать... я тебе такое устрою. Ты забудешь, как дышать. Я буду целовать тебя везде. Вот здесь, - он коснулся губами мочки уха, - и здесь, - поцеловал шею, - и здесь, - его руки скользнули чуть выше, к рёбрам. - Ты будешь стонать так громко, что соседи вызовут полицию. А я скажу им: «Извините, у нас тут медовый месяц, приходите позже».
- Нугзар! - я всё-таки повернулась и стукнула его ладонью по плечу. - Ты невозможный извращенец!
- Твой извращенец, - он ухмыльнулся и поцеловал меня в нос. - И я серьёзно. Жениться хочу. На тебе
Я смотрела на него и не знала, плакать или смеяться. Он был таким... настоящим. Таким моим. Я обняла его за шею и поцеловала.
- Я согласна, - прошептала я.
- На что? На медовый месяц или на оду?
- На всё.
В школу мы шли вместе. Я держала его под руку, и на сердце было легко-легко. Солнце отражалось в лужах, листья шуршали под ногами, и всё было прекрасно. У ворот нас уже ждали Аня, Даня и Миша. Увидев нас, Даня присвистнул.
- О, смотрите, молодожёны! Нугзар, ты чего такой нарядный? Рубашка, причёска... Ты что, на свидание собрался?
- Я всегда нарядный, - Нугзар небрежно поправил воротник. - Просто вы привыкли к моему божественному виду и перестали замечать.
- Ага, божественный, - фыркнул Миша. - Особенно когда спишь в гараже на ящике с инструментами.
- Это была медитация, - не моргнув глазом ответил Нугзар.
Мы вошли в школу. Уроки шли своим чередом. На биологии случилось то, что потом обсуждали ещё неделю.
Учительница биологии, Зинаида Павловна, объясняла тему «Размножение млекопитающих». В классе стояла обычная для таких тем смешливая тишина: кто-то хихикал, кто-то краснел, кто-то рисовал в тетрадях. Я сидела, закинув ноги на колени Нугзара просто потому, что мне так было удобно, а он не возражал. Он сидел, откинувшись на спинку стула, с ленивым видом, и одной рукой поглаживал мои колени, пока другой что-то записывал.
- Итак, - Зинаида Павловна поправила очки, - процесс размножения у млекопитающих включает в себя несколько стадий: ухаживание, спаривание, беременность и выкармливание потомства. Есть ли у кого-то вопросы?
В классе повисла тишина. И тут Нугзар поднял руку.
- Да, Гибадуллин? - учительница удивлённо посмотрела на него.
- У меня вопрос, - сказал он лениво, не убирая руки с моих коленей. - Скажите, а ухаживание - это когда ты носишь девушке цветы и сладости каждое утро? Или это уже брачные игры?
Класс взорвался смехом. Кто-то присвистнул, кто-то захлопал. Миша заржал так, что чуть не упал со стула. Даня одобрительно кивнул и показал Нугзару большой палец. Аня закрыла лицо ладонями, но сквозь пальцы было видно, что она смеётся. Я залилась краской и попыталась убрать ноги с его коленей, но он удержал их.
- Гибадуллин! - Зинаида Павловна стукнула указкой по столу, но в её глазах тоже плясали смешинки. - Если вы такой эксперт по брачным играм, может, расскажете нам остальную тему?
- Ну, - он сделал серьёзное лицо, - спаривание - это когда два организма... хм, взаимодействуют с целью продолжения рода. Но вам, наверное, лучше не знать подробности. Там всё сложно.
- Гибадуллин, сядьте нормально и прекратите срывать урок! - скомандовала учительница, но голос её дрожал от сдерживаемого смеха.
Нугзар послушно выпрямился, но его рука тут же скользнула под мою блузку. Я вздрогнула. Его горячая ладонь легла на мой живот, пальцы начали медленно гладить кожу. Он не смотрел на меня, но уголки его губ дёргались.
- Что ты делаешь? - прошептала я, стараясь, чтобы никто не заметил.
- Глажу, - так же тихо ответил он. - Знаешь, Василёк... я хочу, чтобы здесь был мой малыш.
Я замерла. Его ладонь всё ещё лежала на моём животе, тёплая и широкая.
- Ты... серьёзно? - прошептала я.
- Абсолютно, - он повернулся и посмотрел на меня. Его глаза были серьёзными, глубокими, без обычной насмешки. - Когда-нибудь. Когда поженимся. Ты и я, и наш ребёнок. Это будет самый счастливый малыш в мире. Потому что у него будет самая красивая мама. И самый красивый папа, конечно.
- Ты нарцисс, - я улыбнулась.
- Знаю, - он ухмыльнулся и убрал руку. - Но ты меня любишь
- Нугзар, ты не пьян? - вдруг спросила я
- Не пью, - он покачал головой. - Ты же знаешь.
- Тогда откуда такие речи?
- От сердца, - он прижал мою ладонь к своей груди, где под тканью рубашки билось его сердце. - Чувствуешь? Это оно. Стучит для тебя.
Я прижалась щекой к его плечу и закрыла глаза. Господи, как же я его люблю.
После уроков я шла домой одна. Нугзар уехал зарабатывать - у него был заказ в мастерской, и он сказал, что к вечеру освободится. Я не спешила. День был солнечным, и я решила пройтись пешком, наслаждаясь последними тёплыми днями.
У фонтана меня окликнули. Я обернулась и увидела Лёшу. Он стоял с рюкзаком, в своей неизменной джинсовой куртке, и смотрел на меня с каким-то странным, тревожным выражением.
- Привет, Наташ
- Привет, Лёш.
- Можно тебя на минутку?
Я подошла. Он был серьёзен, и это меня
насторожило.
- Я хотел поговорить, - начал он, отведя взгляд. - О тебе. И о нём.
- О Нугзаре?
- Да. Наташ, я знаю, ты меня не послушаешь. Но я всё равно скажу. Он тянет тебя на дно. Гонки, драки, его друзья... Ты сама видела, чем это кончается. Он попал в больницу. В следующий раз может быть хуже.
- Лёш, - я вздохнула. - Я понимаю, что ты волнуешься. Но ты не знаешь его так, как я. Он изменился. Он больше не тот, кем был раньше.
- Ты правда в это веришь? - он посмотрел мне в глаза. - А что будет, когда он снова сорвётся? Когда его дружки опять придут к тебе? Когда его отец...
- Его отец здесь ни при чём, - перебила я. - Нугзар сам по себе. И он не сорвётся. Я в него верю.
- Ты его любишь, - сказал Лёша тихо. - Я вижу. И я... я просто хочу, чтобы ты была счастлива. Если он делает тебя счастливой, ладно. Но если нет...
- Он делает, - я улыбнулась. - Правда.
Он кивнул и ушёл. Я смотрела ему вслед и чувствовала лёгкую грусть. Лёша был хорошим человеком. Но он не понимал. Никто не понимал, кроме меня.
Дома я предупредила родителей, что Нугзар придёт на ужин. Мама заулыбалась, папа кивнул. Он уже привык и даже начал относиться к Нугзару с теплотой.
- Мы как раз хотели прогуляться, - сказала мама. - Раз вы будете вдвоём, мы не будем мешать.
- Вы не мешаете, - возразила я, но они уже собирались.
Через полчаса дверь за ними закрылась, и я осталась одна. Тишина. Я села на диван, взяла книгу, которую читала, и попыталась погрузиться в чтение. Но в голове крутились мысли о Нугзаре. О его словах про малыша. О том, как он гладил мой живот. О нашем будущем. Мне было тепло и спокойно.

А потом зазвонил телефон.

Я глянула на экран и внутренне сжалась. «Отец». Игорь Лазарев. Я не хотела отвечать. Но он звонил уже не в первый раз после того нашего разговора, и я подумала: может, он хочет помириться? Может, он осознал?
- Алло.
- Наташа, - его голос был трезвым, но каким-то злым, напряжённым. - Наконец-то. Я уж думал, ты вообще перестала трубку брать.
- Я слушаю.
- Слушай, - он хмыкнул. - Слушай внимательно. Я долго думал и решил, что ты должна знать правду. Твой Дима не святой. Он разрушил нашу семью. Он увёл у меня жену. Он...
- Пап, пожалуйста, не начинай.
- А мама твоя! - он не слушал. - Она всегда была слабой. Всегда принимала неправильные решения. И сейчас она тебя настраивает против меня. Всю жизнь настраивала.
- Мама никогда...
- Этот твой Гибадуллин! - он почти выплюнул фамилию. - Ты думаешь, он тебя любит? Ты думаешь, ты у него одна? Наивная. Я тут кое-что нашёл. Смотри.
Телефон пикнул. Я машинально открыла сообщение.

Видео.

Я нажала «воспроизвести» - и мир рухнул.

На экране был Нугзар. Его лицо было отчётливо видно, нельзя было ошибиться. И Кира. Она стояла перед ним, прижимаясь всем телом, обвивая его шею руками. А он... он целовал её. По-настоящему. Долго. Страстно. Его руки лежали на её талии. Это было снято недавно - я видела по одежде, по фону, по тому, как он выглядел. После нашей ссоры? После аварии? Когда?!
- Видишь? - голос отца сочился ядом. - Вот твой ненаглядный. Вот его любовь. Пока ты там веришь в сказки, он развлекается с бывшей. Думаешь, ты у него первая? Да он с ней спит, пока ты в школе!
- Это... это неправда, - прошептала я.
- Правда, Наташа. Вот тебе доказательство. Ты думаешь, такие, как он, меняются? Нет. Они только притворяются. А потом делают тебе больно. Как я твоей матери. Как она мне. Это семейное.
Я не слушала. Я смотрела на застывший кадр видео - его лицо, её губы, - и внутри что-то ломалось. То самое, что я с таким трудом построила. Доверие. Вера. Любовь. Он целовал её. Когда? Зачем? Почему? Он говорил, что она для него никто. Что он её оттолкнул. Что я единственная. Он врал. Всё это время врал.
- Я больше не хочу тебя слышать, - сказала я в трубку и сбросила вызов.
Телефон выпал из рук. Я встала, прошла в ванную. Глаза застилали слёзы. Я не видела, куда иду. Просто открыла дверь, включила свет и уставилась на своё отражение в зеркале. Бледная. Глаза красные. Волосы растрёпанные. Я выглядела так же, как в те дни. В те страшные дни, когда резалась из-за отца.
Нет. Не сейчас. Я справлялась. Я была сильной. Он говорил, что я сильная.

Но его губы на её губах стояли перед глазами.

Я открыла шкафчик. Там, за коробкой с пластырями, лежала старая косметичка. Я не трогала её уже много месяцев. Я думала, что больше никогда не открою. Но сейчас мои руки двигались сами. Я расстегнула молнию. Внутри, замотанное в салфетку, лежало лезвие. Острое. Холодное. Знакомое.
Я смотрела на него. Слёзы текли по щекам. Я не чувствовала ничего, кроме пустоты. Огромной, всепоглощающей пустоты, которая растекалась из груди по всему телу.
- Он не врал, - прошептала я своему отражению. - Он не мог врать.
Но видео было доказательством. Чётким. Неоспоримым.
Я села на край ванны. Закатала штанину. Старые шрамы белели на коже. Я провела по ним кончиками пальцев. Потом взяла лезвие.
Холодный металл коснулся кожи. Я нажала. Боль была резкой, честной, настоящей. Кровь выступила алыми каплями и потекла по ноге. Я смотрела на неё, и мир вокруг сужался, плыл, исчезал.
Ещё один порез. Ещё. Я не считала. Я просто резала, и с каждой новой линией пустота внутри становилась чуть менее невыносимой. Кровь капала в воду, и вода становилась розовой. В ушах шумело. Глаза закрывались.

Темнота.

Я не знаю, сколько прошло времени. Я не знаю, что будет дальше. Я лежала на холодном кафеле, чувствуя, как тепло уходит из тела, и думала только об одном.

Он целовал её.

А я ему верила.

Темнота.