Васильки на асфальте

Ночь в больнице хуже, чем день. Днём ты отвлекаешься: процедуры, врачи, разговоры, боль, которую можно терпеть, стиснув зубы. Но ночью всё иначе. Ночью ты остаёшься один в тишине, и тишина эта начинает говорить голосами, которые ты не хочешь слышать.
Мне снилась она. Наташа. Мой Василёк. Но снилась не так, как я хотел бы её видеть. Мне снилось, что она стоит на том самом балконе, где я впервые её увидел. Я тянусь к ней, хочу перелезть через перила, но расстояние между нашими домами вдруг становится огромным - пропасть, бездна. Я кричу ей: «Подожди! Я сейчас!», а она качает головой и отворачивается. На её лице - то самое выражение, которое я видел перед аварией: боль, разочарование, усталость. «Ты говорил, что любишь, - говорит она, и голос её звучит глухо, как из-под воды. - А сам кричал на меня. Называл Лазаревой. Ты не изменился, Нугзар. Ты никогда не изменишься». Я пытаюсь ответить, но голос пропадает. Я пытаюсь прыгнуть и падаю в темноту.
Я проснулся в холодном поту. Сердце колотилось так, что писк на мониторе участился. В палате было темно, только тусклый ночник горел над дверью. Я лежал и пытался отдышаться. Спина болела - тупая, ноющая боль в позвоночнике, которая не проходила даже после обезболивающих. Рёбра напоминали о себе при каждом вдохе. Но физическая боль была ничем по сравнению с тем страхом, который оставил после себя сон. А вдруг она правда уйдёт? Вдруг я снова всё испорчу? Вдруг я не смогу измениться?
Я не спал почти всю ночь. Лежал, смотрел в потолок и думал. О ней. О нас. О том, каким я был. Я вспоминал каждую мелочь: как душил её в классе, как она ударила меня коленом в живот, как плакала в туалете. Как я потом обнимал её и обещал, что никогда не трону. И как снова сорвался, когда увидел её с Лёшей. Цикл. Замкнутый круг. Я срываюсь - она страдает - я прошу прощения - она прощает - я снова срываюсь. Как разорвать этот круг? Я не знал. Но знал, что должен. Ради неё.
Утро началось с того, что медсестра принесла завтрак и заставила меня проглотить горсть таблеток. Я сидел на кровати, откинувшись на подушки, и тупо смотрел в окно, когда дверь открылась без стука. На пороге стоял Руслан.
Он явно не был здесь желанным гостем. Мой бывший друг, а теперь - главная головная боль. Он скользнул внутрь, закрыл за собой дверь и прислонился к косяку, скрестив руки на груди. На его физиономии играла та самая скользкая ухмылочка, которую я так ненавидел.
- Здорово, Гиб, - протянул он. - Видок у тебя не очень. Больничка не красит.
- Что тебе нужно? - я даже не стал размениваться на приветствия.
- Просто проведать старого друга, - он отлепился от косяка и прошёлся по палате, разглядывая приборы. - Серьёзно, как ты? Говорят, чуть не откинулся.
- Я жив. Разочарован?
- Скорее удивлён, - он остановился у окна и повернулся ко мне. - Ты всегда был везучим, Гиб. Но везение не вечно.
- Ближе к делу, Руслан. Ты же не ради светской беседы пришёл.
- Верно, - он улыбнулся, но глаза остались холодными. - Я пришёл напомнить тебе о нашем маленьком разговоре. О том, что у меня есть кое-какая информация о твоих гонках. И о том, что ты можешь захотеть, чтобы эта информация не попала куда не надо.
Я посмотрел на него. Долго, спокойно. Он думал, что я в больнице, слабый, на таблетках, и из меня можно вить верёвки. Он ошибался.
- Руслан, - сказал я тихо. - Ты серьёзно думаешь, что я боюсь твоих жалких угроз? Ты забыл, что у меня на тебя компромата больше, чем у тебя на меня? Тот парень на «Ямахе» до сих пор в инвалидном кресле. Хочешь, я расскажу его брату, кто его подрезал и смылся?
Его ухмылка дрогнула.
- Лжешь
- Проверь.
Он замолчал. Я видел, как его пальцы сжались в кулаки. Он хотел что-то сказать, но в этот момент дверь палаты снова открылась. На пороге стоял мой отец. Андрей Гибадуллин собственной персоной. В костюме, при галстуке, с ледяным взглядом. Он посмотрел на Руслана так, как смотрит тигр на шакала, забравшегося на его территорию.
- Ты что здесь делаешь? - спросил отец. Голос был спокойным, но в нём звенела сталь.
- Я... я просто проведать зашёл, старого друга, - Руслан сразу сдулся. Перед отцом он был никем. Мелкая сошка.
- Ты не друг моему сыну, - отец шагнул в палату. - И тебе здесь не рады. Убирайся.
Руслан не стал спорить. Бросил на меня быстрый взгляд и выскользнул за дверь. Отец закрыл её за ним и повернулся ко мне.
- Этот идиот тебе угрожал?
- Пытался, - я пожал плечами и тут же поморщился от боли в рёбрах. - Безуспешно.
- Если он ещё раз появится, скажи мне. Я решу проблему.
Я кивнул. Раньше я бы огрызнулся, сказал бы, что сам разберусь. Но сейчас... сейчас я был благодарен. Отец изменился. Или, может быть, я просто впервые это заметил.
- Как ты? - спросил он, садясь на стул у кровати.
- Лучше. Врачи говорят, через пару дней выпишут. Но с тростью придётся ходить ещё месяц.
- Ничего. Главное, что живой.
Он помолчал, потом вдруг сказал:
- Нугзар, мы с мамой подумали. Когда тебя выпишут... пригласи Наташу на ужин. К нам домой. Хотим познакомиться с ней по-настоящему.
- Вы уже знакомы, - заметил я.
- Это не считается. Я хочу нормальный семейный ужин. Чтобы мы сели впятером - ты, она, я, мама и Амина, - и просто поговорили. Она спасла тебя.
- Вообще-то, я её спас, - уточнил я.
- Вы спасли друг друга, - отец впервые улыбнулся по-настоящему. - Я это вижу. Она тебя изменила. В лучшую сторону. И я хочу поблагодарить её за это.
- Я передам.
- Мама тоже очень рада, - добавил он. - Она всё утро говорила только о вас. Сказала, что у Наташи очень добрые глаза и что она чувствует - это твой человек.
- Так и есть, - сказал я. - Это мой человек.
Отец ушёл, а я остался сидеть в кровати и думать о ней. О моём Васильке. Какая она красивая. Не просто красивая, она светилась изнутри. Когда она рисовала, её глаза становились глубокими, как небо. Когда она смеялась, мне хотелось смеяться вместе с ней. Когда она злилась, у неё раздувались ноздри и она сжимала кулаки - и это было чертовски сексуально. А когда она плакала... я готов был убить любого, кто довёл её до слёз. Даже если этот «любой» - я сам.
Она была смелой. Она не побоялась дать мне пощёчину, когда я перешёл границы. Она не побоялась прийти ко мне после того, как я на неё наорал. Она не побоялась сказать своему отцу правду и разорвать с ним отношения, если он не уважает её выбор. Она была гордой. Не высокомерной, а именно гордой. С чувством собственного достоинства. И я уважал это. Я восхищался этим. Я любил это в ней.
После обеда пришла она. Я услышал её шаги в коридоре раньше, чем она открыла дверь. У неё была лёгкая походка, которую я узнал бы из тысячи. Дверь открылась, и вошла Наташа. В простом свитере и джинсах, с рюкзаком на плече. Волосы распущены. Мои родители, которые как раз собирались уходить, встретили её в дверях. Мама тут же бросилась обнимать.
- Наташенька, здравствуй! - она прижала её к себе. - Как хорошо, что ты пришла. Нугзар тебя очень ждал.
- Здравствуйте, - Наташа улыбнулась, чуть смущённо. - Как он?
- Уже лучше, - отец кивнул ей. - Выздоравливает. Мы оставляем его на тебя.
Они ушли, и мы остались вдвоём.
Наташа подошла к кровати, села на стул, который только что освободил отец, и внимательно на меня посмотрела.
- Как ты? - спросила она.
- Без тебя намного хуже, - честно ответил я.
Она улыбнулась уголком губ.
- Ты всегда так говоришь?
- Только тебе.
Спина болела нестерпимо. Я пытался сидеть прямо, но позвонки ныли, и я то и дело морщился. Наташа заметила.
- У тебя спина болит, - сказала она не вопросом, а утверждением.
- Немного.
- Ты врёшь. Я же вижу.
Она встала. Я не понял, что она собирается делать, пока не почувствовал, как её руки ложатся мне на плечи, а потом - как она обнимает меня за шею и кладёт подбородок на мою макушку. Её пальцы начали гладить мои волосы на затылке
- Так лучше? - спросила она тихо.
- Намного.
Я закрыл глаза и просто чувствовал. Её тепло, её дыхание где-то над моей макушкой, её пальцы, перебирающие мои кудри. Моя спина всё ещё болела, но теперь эта боль была где-то далеко, на заднем плане. Я повернул голову, прижимаясь лицом к её животу, и обнял её за талию. Мои руки скользнули ниже, легли на её ягодицы - не нагло, как раньше, а просто чтобы прижать её ближе. Она не отстранилась.
- Я люблю тебя, Василёк, - прошептал я, не поднимая головы.
- Я тебя тоже люблю, - ответила она.
Мы просидели так, наверное, несколько минут. Молча. Просто обнимаясь. Просто чувствуя друг друга. Потом она чуть отстранилась, обошла кровать и села передо мной. Её лицо было совсем близко. Я видел каждую ресничку, каждую капельку света в её глазах.
- Нугзар, - сказала она. - Можно тебя поцеловать?
- Ты ещё спрашиваешь?
Она наклонилась медленно, осторожно, будто боялась мне навредить. Наши губы встретились. Это был не тот поцелуй, что раньше, - не жадный, не торопливый. Медленный. Тягучий. Нежный. Она целовала меня так, будто пробовала на вкус. Будто запоминала. Я отвечал так же осторожно, сдерживая себя. Потому что сейчас было не время для страсти. Сейчас было время для нежности.
Когда она отстранилась, её глаза блестели.
- Я боялась, что больше никогда не смогу тебя поцеловать, - призналась она.
- Я тоже боялся. Мне снились кошмары. Что ты уходишь.
- Я не уйду.
- Обещаешь?
- Обещаю.
Она села рядом, взяла меня за руку
- Ты слышал новости? - спросила она.
- Какие?
- В тот день, когда тебя сбила машина, на гонки приехали менты. Почти всех забрали. Миша сказал, что ты чудом не попался.
- Я не поехал на гонки.
- Что?
- Я собирался, - я усмехнулся. - Но поехал к школе. Хотел поговорить с тобой.
- Значит, ты выбрал меня вместо гонок?
- Я всегда тебя выбираю, Василёк. Просто ты не всегда это замечаешь.
Она долго смотрела на меня, а потом вдруг спросила:
- Нугзар, ты подаришь мне котёнка?
Я моргнул. Вопрос был настолько неожиданным, что я даже не сразу нашёлся что ответить.
- Котёнка?
- Да. Маленького, пушистого. Ты говорил когда-то, что хочешь завести собаку или кота. Я подумала... может, начнём с котёнка? У меня никогда не было домашних животных. Папа хотел, но мама была против из-за шерсти. А теперь...
Я смотрел в её огромные, голубые глаза, полные надежды и какого-то детского ожидания. И понял, что не могу ей отказать. Да и не хочу.
- Хоть два, - сказал я. - Трёх. Целый кошачий питомник, если хочешь.
- Правда?
- Правда. Когда меня выпишут, поедем в приют и выберем самого пушистого.
Она засмеялась и снова меня обняла. Я гладил её по спине и думал: какие же мы ещё дети. Строим планы на котят, на дом, на семью. Но, может быть, именно это и значит - быть счастливым? Строить планы с тем, кого любишь?
Она рассказывала что-то про школу, про Аню и Даню, которые официально стали парой, про Мишу, который сказал, что если Гиб не вернётся к гонкам, он продаст мотоцикл и купит велик. Я смеялся, и каждый смех отдавался болью в рёбрах, но мне было плевать. Я был с ней. Она была со мной. И это всё, что имело значение.
Потом она ушла: её ждали дома. А я остался лежать в кровати и думать. Я знал, что должен рассказать ей про Алину. Про мою первую любовь. Про то, как она умерла и что это со мной сделало. Наташа имела право знать. Но не сейчас. Сейчас я был слишком слаб, а она - слишком счастлива. Я не хотел омрачать это. Потом. Обязательно потом.
Ещё я знал, что ко мне пыталась прийти Кира. Отец её не пустил, и я был ему за это благодарен. Наташа, конечно, знала об этом, и я видел по её глазам, что она ревнует. Она не говорила прямо, но я научился её читать. И я понимал, как это выглядит со стороны: бывшая девушка приходит в больницу, обнимает, целует. Даже если я её оттолкнул, сам факт остаётся. Я должен был как-то решить этот вопрос. Раз и навсегда.
Но это тоже потом. Сейчас было главное: я жив. Она любит меня. У нас впередицелая жизнь. С котёнком или без, с мотоциклами или без, с дурацкими ссорами и долгими поцелуями. Я больше не хотел быть тем Гибом, которого все боялись. Я хотел быть тем, кого она будет ждать дома. Тем, кто будет дарить ей котят и целовать её шрамы. Тем, кто никогда, никогда больше не даст ей повода плакать.
Я закрыл глаза. Усталость навалилась, но на этот раз не тяжёлая, а какая-то светлая. Как после долгого дня, полного хороших событий. Я засыпал и думал о том, как приду к ней завтра. Или она придёт ко мне. И мы снова будем сидеть, обнявшись, и говорить о пустяках. И это будет самый счастливый день в моей жизни. Потому что она рядом. Потому что она моя. Потому что я её. Навсегда.