Васильки на асфальте

Утро началось с телефонного звонка. Я уже научилась бояться утренних звонков после того, как маму забрала скорая, после того, как Нугзара прижало машиной, после всего. Но этот звонок был другого рода. На экране высветилось: «Отец».
Игорь Лазарев звонил уже в пятый раз за последние дни. Я не отвечала после нашего последнего разговора, где я назвала его никем и попросила больше не звонить. Но он всё равно звонил. Наверное, думал, что я остыну. Наверное, думал, что я, как всегда, прощу и всё вернётся на круги своя: его редкие звонки, его критика мамы, его попытки контролировать мою жизнь. Он ошибался.
Я взяла трубку.
- Наташа, - его голос был напряжённым, но пытался звучать примирительно. - Я рад, что ты ответила. Я хочу поговорить. Спокойно. Без криков.
- Говори, - сказала я ровно.
- Я много думал после того, что ты мне сказала. И я... я признаю, что был не прав. В чём-то. Но ты тоже должна меня понять. Я твой отец. Я беспокоюсь о тебе. А этот парень, Гибадуллин...
- Стоп, - перебила я. - Если ты сейчас скажешь про него хоть одно плохое слово, я повешу трубку.
- Наташа, послушай! Я просто хочу, чтобы ты была в безопасности. Я знаю эту семью. Андрей Гибадуллин опасный человек. Его сын такой же. Ты не знаешь, во что ввязываешься. Я просто хочу тебя защитить!
- Защитить? - я горько усмехнулась. - Ты хочешь меня защитить? Ты, который не появлялся годами? Ты, который звонил раз в неделю и спрашивал только про оценки? Ты, который называл меня предательницей за то, что я люблю Диму? Где ты был, когда меня травили в школе? Где ты был, когда на меня напали собаки? Где ты был, когда маму увезли на скорой? А он был. Он спас меня. От собак. От машины. От самой себя. А ты сидишь в своём уютном доме и смеешь говорить, что хочешь меня защитить?
- Наташа...
- Я не договорила. Ты слушай. Впервые в жизни слушай меня. Я люблю Нугзара. Я люблю его, слышишь? Он трудный, он вспыльчивый, он может быть грубым. Но он настоящий. Он не притворяется. Он не звонит раз в неделю, чтобы поставить галочку. Он рядом. Всегда. Даже когда я его отталкиваю, даже когда мы ссоримся, он рядом. Он ради меня изменился. Он бросил курить. Он перестал драться. Он извинился перед моими друзьями. А ты... ты даже не знаешь, какой у меня любимый цвет.
- Я знаю, - тихо сказал он. - Синий. Как васильки.
Я замолчала. Он знал. Откуда-то знал.
- Твоя мать говорила, - добавил он. - Когда-то. Давно.
- Это ничего не меняет, - сказала я. - Ты знаешь мой любимый цвет. Но ты не знаешь меня. Ты не знаешь, что я резалась из-за тебя. Из-за твоих слов. Из-за твоего равнодушия. Ты не знаешь, что я полгода не брала лезвие в руки, а после твоего последнего визита взяла снова. Ты не знаешь, что я плакала ночами, потому что мой родной отец видит во мне не дочь, а проект. Ты ничего обо мне не знаешь. И я больше не хочу, чтобы ты делал вид, что знаешь.
- Наташа, я... - его голос дрогнул. - Я не знал про лезвие.
- А ты и не спрашивал. Ты вообще никогда не спрашивал, как у меня дела по-настоящему. Ты спрашивал про оценки, про поступление, про Диму. Ты никогда не спрашивал, счастлива ли я.
- Ты счастлива? - спросил он глухо.
- Сейчас да, - сказала я. - Потому что я сама выбрала свою жизнь. Я сама выбрала, кого любить. И я не позволю тебе это разрушить. Поэтому слушай: если ты не уважаешь мой выбор, если ты не можешь принять Нугзара и мои отношения с ним, нам не о чем говорить. Вообще. Я не буду с тобой общаться. Ни по телефону, ни вживую. Пока ты не научишься уважать меня и мои решения.
- Ты ставишь мне ультиматум?
- Нет. Я просто защищаю себя. Ты хотел, чтобы я была сильной? Вот, я сильная. И я говорю тебе: либо ты принимаешь мою жизнь такой, какая она есть, либо тебя в ней не будет.
Долгая пауза. Я слышала его дыхание в трубке. Оно было тяжёлым, сбивчивым.
- Я... я подумаю, - сказал он наконец. - Я не обещаю, что смогу. Но я подумаю.
- Думай, - сказала я и отключилась.
Руки дрожали. Я сидела на кровати и смотрела в стену. Я сделала это. Я сказала ему всё. То, что копилось годами. И мне было страшно, но и легко. Словно я сбросила рюкзак, который тащила всю жизнь.
Через час я уже ехала в больницу. Это стало ежедневным ритуалом. Каждый день после школы или с утра в выходные я садилась на автобус и ехала через полгорода к серому зданию с облупившейся вывеской. Меня не пускали в палату: Нугзар всё ещё был в реанимации, доступ только родственникам. Но я всё равно приезжала. Просто сидела в коридоре на первом этаже, иногда выходила в больничный парк. Знала, что он где-то там, наверху, и этого было достаточно.
Сегодня всё было иначе. Когда я подошла к посту медсестры, меня встретила женщина в белом халате, которую я уже знала в лицо.
- Лазарева? - она улыбнулась. - Вас просили передать: ждите в беседке. Во внутреннем дворе.
- В беседке? - я не поняла. - Почему в беседке?
- Увидите, - она загадочно улыбнулась и вернулась к своим бумагам.
Внутренний двор больницы был маленьким, уютным. Несколько деревьев, скамейки, клумбы с уже отцветшими астрами. И беседка - деревянная, покрашенная зелёной краской, увитая сухим виноградом. Я села на скамейку и стала ждать.
Ветер шевелил листья. Солнце то пряталось за облаками, то выглядывало. Я смотрела на больничные окна и думала: что случилось? Почему меня попросили ждать именно здесь? Может, врачи разрешили свидание? Может, его перевели из реанимации? А может... Может, что-то случилось, и они хотят подготовить меня? Сердце сжалось. Я отогнала дурные мысли и стала считать ворон на дереве. Просто чтобы чем-то занять голову.
Шаги я услышала не сразу. Они были медленными, неуверенными, с характерным шарканьем. Я повернула голову - мир замер.

По дорожке к беседке шёл Нугзар.

Он был в больничной пижаме - светло-голубой, мешковатой, с завязками на спине. На ногах - тапочки. Лицо бледное, осунувшееся, скулы заострились. Под глазами тени. Но он шёл. Сам. На своих ногах.
Я вскочила. Ноги не слушались, сердце колотилось где-то в горле. Он поднял голову, увидел меня и остановился. Мы стояли и смотрели друг на друга. Время растянулось, как резина.
- Привет, Василёк, - сказал он. Голос был хриплым, тихим, но это был его голос. Его. Живой.
- Ты... - я не могла выговорить. - Ты ходишь.
- Ну да, - он криво усмехнулся. - Врачи сказали, повезло. Рёбра сломаны, лёгкое задето, но спина почти цела. Я теперь как Франкенштейн - собран заново, но функционирую.
- Ты шутишь, - прошептала я. - Ты лежал в коме неделю, а теперь шутишь.
- А что мне ещё делать? - он развёл руками и тут же поморщился от боли. - Плакать? Я не умею. Так что шучу.
Я подошла ближе. Он стоял, чуть покачиваясь, опираясь на больничную трость, которую я только сейчас заметила. Его глаза смотрели на меня с какой-то новой, незнакомой мягкостью.
- Наташ, - позвал он.
- Что?
- Я должен тебе кое-что сказать. Можно я сяду? Стоять пока тяжело.
Я кивнула. Он доковылял до беседки, опустился на скамейку и выдохнул, прикрыв глаза.
- Садись рядом, - попросил он. - Пожалуйста.
Я села. Он повернулся ко мне, взял мою руку в свои. Его пальцы были прохладными, но твёрдыми.
- Я много думал, пока лежал, - начал он. - Точнее, когда очнулся. До этого я просто спал. А потом очнулся и начал думать. О тебе. О нас. О том, что я натворил.
- Нугзар...
- Подожди, дай скажу. Я репетировал.
Я замолчала.
- Я перегнул, - сказал он, глядя мне в глаза. - В тот день, когда мы поссорились, я перегнул палку. Я был злой, раздражённый, у меня были проблемы с отцом и с Русланом, но это не оправдание. Ты была права: я эгоист. Я сначала говорю, а потом думаю. Я сначала делаю, а потом жалею. И я жалел. Каждую минуту, пока лежал там, в темноте. Я вспоминал, как кричал на тебя. Как сказал «любил» в прошедшем времени. Как ты плакала из-за меня.
Он замолчал, переводя дыхание.
- Если ты решишь, что не хочешь больше со мной быть, - продолжил он тише, - я пойму. Серьёзно. Я пойму. Я не заслуживаю тебя. Я это знаю. Ты заслуживаешь кого-то, кто не будет орать на тебя и говорить гадости. Кого-то, кто будет тебя беречь. Я пытался. У меня плохо получилось. Но я хочу, чтобы ты знала: ты - лучшее, что со мной случилось. И я буду жалеть о том, что натворил, всю жизнь. Но я не хочу тебя терять. Я люблю тебя, Василёк. Правда люблю. И если ты дашь мне ещё один шанс, я сделаю всё, чтобы его оправдать.
Я смотрела на него и не могла говорить. Слёзы текли по щекам - я даже не заметила, когда они начались. Я думала о том, что он только что сказал. О том, что я чуть не потеряла его навсегда. О том, что он шёл ко мне через боль, через кому, через сломанные рёбра, шёл, чтобы сказать эти слова.
- Ты дурак, - сказала я сквозь слёзы.
- Знаю, - он слабо улыбнулся.
- Ты самый большой дурак из всех, кого я знаю.
- Согласен.
- Ты наорал на меня. Ты сказал, что любил. Ты позволил Кире тебя поцеловать. Ты...
- Я её оттолкнул, - перебил он. - Клянусь. Она сама полезла. Я её сразу оттолкнул.
- Я знаю. Мне Аня рассказала. И Даня.
- Тогда почему ты...
- Потому что мне было больно! - я вытерла слёзы ладонью. - Потому что я думала, что ты меня больше не любишь! Потому что ты смотрел на меня как на чужую! А потом ты спас мне жизнь, и я думала... я думала, что больше тебя не увижу...
Я всхлипнула. Он потянулся ко мне, но я опередила его и обняла. Крепко, но осторожно, помня о сломанных рёбрах. Моё лицо уткнулось в его грудь, в ткань больничной пижамы, и я чувствовала его сердце. Он обнял меня в ответ. Его руки обвили мои плечи, он прижал меня к себе и гладил по спине.
- Тише, - шептал он. - Тише, Василёк. Всё хорошо. Я здесь. Я живой. И я люблю тебя.
- Я тебя тоже люблю, - прошептала я в его пижаму. - Очень. До дури. Как ты говоришь.
Он тихо засмеялся и тут же поморщился от боли.
- Не смеши меня, рёбра болят.
- Прости.
- За что? За то, что любишь? Не извиняйся за это. Никогда.
Я подняла голову, посмотрела ему в лицо. Его глаза были влажными. Он не плакал - он, наверное, и правда не умел, - но они блестели.
- Мы как в романе, - сказала я вдруг.
- В каком?
- В любовном романе. Ну, знаешь, сначала герои ссорятся, ненавидят друг друга, а потом с одним из них что-то случается, и тогда второй понимает, как он ему дорог, и они мирятся.
- Серьёзно? - он поднял бровь. - Ты читаешь любовные романы?
- Иногда. Аня подсовывает.
- И ты сравниваешь нас с книжными героями?
- А что, не похожи?
Он задумался.
- Ну, я красивый, как книжный герой. Ты красивая. Драма есть. Соперник есть - твой Лёша. Хотя какой он соперник, он ниже меня на голову. Злодейка есть - Кира. Трагическая сцена с больницей тоже есть. Да, похоже на роман. Только в романах обычно меньше мата.
- В твоих больше, - улыбнулась я.
- Я реалист, - он ухмыльнулся. - Ладно, Василёк. Раз мы в романе, то у нас должен быть счастливый конец. Я обещаю.
- Я тоже обещаю.
Мы сидели в беседке, обнявшись, когда на дорожке показались трое. Я узнала их сразу: мама в светлом пальто, папа в своей неизменной куртке, и Андрей Гибадуллин, отец Нугзара, чуть позади. Видимо, это он их привёл.
- Наташа! - мама ускорила шаг, подошла к беседке. - Нам позвонили, сказали, что Нугзар очнулся...
- И что вы оба здесь, - добавил папа, оглядывая беседку и нас в ней.
Нугзар попытался встать, опираясь на трость. Я поддержала его под локоть.
- Здравствуйте, - сказал он
Папа шагнул вперёд. Я напряглась, помня их последнюю встречу на парковке. Но выражение лица у папы было другое, не злое. Скорее, виноватое.
- Нугзар, - начал он, и голос его дрогнул. - Я должен перед тобой извиниться.
- За что?
- За тот удар. На парковке. Я был зол, я думал, что ты обидел Наташу, и я... я погорячился. А потом ты спас ей жизнь. Я должен был тебя благодарить, а не бить. Прости меня.
Нугзар покачал головой:
- Вы защищали дочь. Я понимаю. Я бы на вашем месте тоже ударил.
- Но ты спас её, - папа подошёл ближе. - Ты закрыл её собой. Я этого не забуду. Спасибо тебе.
Он протянул руку. Нугзар посмотрел на неё, потом перевёл взгляд на меня. Я кивнула. Он пожал руку моему папе крепко, по-мужски.
- Я её люблю, - сказал он. - И буду защищать. Всегда.
- Я знаю, - ответил папа. - Теперь знаю.
Мама подошла к Нугзару и, не спрашивая разрешения, обняла его. Осторожно, стараясь не задеть рёбра, но крепко.
- Поправляйся, - сказала она. - Ты теперь часть нашей семьи. Нравится тебе это или нет.
- Нравится, - пробормотал он, и я увидела, как его уши покраснели. Никогда не видела, чтобы Нугзар краснел. Это было... мило.
Отец Нугзара стоял в стороне и наблюдал за этой сценой с каким-то странным выражением лица: то ли гордость, то ли грусть. Потом он подошёл ко мне.
- Я передал ему твои слова, - сказал он тихо. - Про то, что ты ждёшь. Это помогло ему проснуться. Я уверен.
- Спасибо, - я улыбнулась.
Когда родители отошли поговорить с врачом, мы снова остались вдвоём. Нугзар опустился на скамейку, явно устав от всех этих объятий и рукопожатий, и потянул меня за руку.
- Посиди со мной. Пять минут. А потом меня уведут обратно в палату.
- Хорошо.
Я села рядом. Он обнял меня за плечи и прижал к себе.
- Василёк, - сказал он вдруг серьёзно. - Мне нужно тебя предупредить.
- О чём?
- О Руслане.
- О твоём бывшем друге?
- Да. Он объявился перед аварией. Мы с ним... повздорили. Он угрожал мне, я - ему. Он может попытаться подобраться ко мне через тебя.
- Что ему нужно?
- Власть. Место на вершине. Я ему как кость в горле. Если он узнает, что ты моя девушка, он может попробовать тебя использовать. Или запугать.
- Ты серьёзно? - я нахмурилась. - Это из-за денег?
- Не только, - он вздохнул. - Это личная вражда. Долгая история. Связанная с гонками, с одним парнем, которого он подрезал, и с его братом, который до сих пор его ищет. Я слишком много знаю, и он это понимает. Поэтому, пожалуйста: если ты увидишь его, если он подойдёт к тебе, сразу скажи мне. Или Дане и Мише. Они в курсе. Они за тобой присмотрят.
- Ты думаешь, он может что-то мне сделать?
- Я не знаю. Но я не хочу рисковать. Ты -самое дорогое, что у меня есть.
- Я буду осторожна, - пообещала я. - А ты... ты тоже будь осторожен. Ты только встал на ноги.
- Я всегда осторожен, - он ухмыльнулся. - Кроме тех моментов, когда бросаюсь под машины. Но это разовое мероприятие.
Я легонько стукнула его в плечо
- Не шути так. Я чуть не умерла от страха.
- Прости, - он посерьёзнел. - Я больше не буду. Ни под машины, ни на рожон. Обещаю.
Мы замолчали. Солнце спряталось за облаками, в беседке стало прохладно.
- Кира к тебе приходила, - сказала я вдруг.
Нугзар напрягся.
- Откуда ты знаешь?
- Она сама сказала. И твой отец упомянул.
- Да, приходила, - он вздохнул. - Но отец её не пустил. Сказал, что теперь у него другая невестка. Я не шучу, он так и сказал: «другая невестка».
- И кто же эта невестка? - я подняла бровь.
- Одна наглая художница с голубыми глазами, - он улыбнулся. - Которая дала мне две пощёчины и украла моё сердце.
- Всего две? Могу и третью добавить.
- Не надо. Я ещё не до конца восстановился.
Я засмеялась. Он смотрел на меня с такой нежностью, что у меня перехватывало дыхание.
- Мне пора идти, - сказала я, хотя уходить не хотелось. - Тебе нужен отдых. И мне... мне нужно домой. Родители ждут.
- Подожди, - он взял мою руку. - Ещё кое-что.
- Что?
- Я прошу прощения. За всё. За то, что душил тебя. За то, что кричал. За то, что обижал. Я хочу, чтобы ты знала: я всё осознал. Я больше никогда не сделаю тебе больно. Клянусь. Своей татуировкой клянусь.
- Своей татуировкой? - я улыбнулась. - Это серьёзно.
- Абсолютно. ГИБ - это не просто фамилия. Это моя клетка, из которой я хочу выбраться. И ты мой ключ.
Я наклонилась и поцеловала его. Нежно, осторожно, помня о его разбитой губе, которая ещё не до конца зажила. Он ответил так же нежно.
- Я люблю тебя, - сказала я.
- И я тебя, Василёк. Иди. Завтра увидимся.
- Обязательно.
Я встала и пошла по дорожке к выходу. У арки обернулась. Он сидел в беседке, в своей голубой пижаме, с тростью в руке, и смотрел мне вслед. И улыбался.
Я улыбнулась в ответ. Впервые за долгое время мне было по-настоящему легко. Словно всё встало на свои места. Отец остался в прошлом, с его обидами и претензиями. А впереди было будущее. Наше будущее. С Нугзаром. С моим кареглазиком