Васильки на асфальте

Первое, что я почувствовал, - боль. Не тупую, далёкую, как во сне, а острую, рвущую, настоящую. Она шла откуда-то из груди и разливалась по всему телу, как горячий свинец. Каждый вдох давался с трудом, будто кто-то положил бетонную плиту на рёбра. Я попытался вздохнуть глубже и тут же закашлялся, сухо, надрывно, чувствуя, как внутри всё хрустит и горит.
Сквозь пелену боли я услышал шорох. Кто-то вскочил со стула, что-то уронил. Потом голос. Знакомый, низкий, но какой-то надтреснутый:
- Нуга! Нугзар! Сынок!
Я с трудом разлепил веки. Свет резанул по глазам, и я зажмурился снова, застонав. Через несколько секунд попробовал опять. На этот раз получилось. Я увидел белый потолок, лампу дневного света, трубки, тянущиеся откуда-то из-под одеяла. И лицо. Лицо отца. Он склонился надо мной, и я не сразу узнал его. Осунувшееся, с тёмными кругами под глазами, с щетиной на щеках. Он выглядел так, будто не спал несколько дней. Может, так оно и было.
- Пап? - мой голос прозвучал хриплым шёпотом, почти неслышным.
- Да, сынок, да, это я, - он схватил мою руку, сжал осторожно, словно боялся сломать. - Ты очнулся! Врача! Нужно позвать врача! Но сначала... ты слышишь меня? Ты меня понимаешь?
- Понимаю, - прохрипел я. - Долго... я?
- Неделя, - он сглотнул. - Целая неделя. Ты был в коме. Мы... мы боялись, что ты не...
Он осёкся, отвёл взгляд. Отец никогда не плакал. Но сейчас он был близок к этому. Это напугало меня сильнее, чем боль.
- Ноги, - сказал я, чувствуя, как внутри холодеет. - Я чувствую ноги?
- Да! Да, чувствуешь! - он закивал быстро-быстро. - Врачи проверили, позвоночник цел, спинной мозг не задеты. Ты просто не можешь шевелиться из-за боли и отёка. Но ты будешь ходить, Нуга. Обязательно будешь!
Я закрыл глаза. Облегчение накатило такой волной, что на секунду перекрыло даже боль. Я буду ходить. Я не калека. Я смогу снова сесть на мотоцикл. Смогу носить её на руках.
- Наташа, - выдохнул я. - Где Наташа? Она... она цела?
Отец усмехнулся. Той самой усмешкой, которую я унаследовал.
- Цела. С ней всё в порядке. Благодаря тебе.
- Она здесь? Я хочу её видеть.
- Здесь, конечно, - отец кивнул в сторону двери. - Она приходит каждый день. Сидит в коридоре, ждёт. Её не пускают в реанимацию, но она всё равно приходит. Утром и вечером. Иногда просто стоит у входа. Я пытался её прогнать - бесполезно. Она упрямая, как ты.
Я попытался улыбнуться, но получилось плохо: губы не слушались, да и боль снова скрутила грудь. Я закашлялся, и отец встревоженно подался вперёд.
- Тише, тише. Не разговаривай много. Сейчас врач придёт.
- Нет, - я схватил его за руку так крепко, как только мог. - Пап, скажи ей... скажи Наташе, что я люблю её. Скажи, что я прошу прощения. За всё. За то, что кричал. За то, что не слышал. За то, что был мудаком. Я всё осознал. Я лежал там, в темноте, и думал... я много думал. Я был неправ. Во всём. Скажи ей это, пожалуйста.
Отец долго смотрел на меня. Потом покачал головой.
- Скажешь сам.
- Пап...
- Сам скажешь, - он сжал мою руку в ответ. - Ты для этого должен поправиться. Чтобы встать на ноги, пойти к ней и сказать всё это в лицо. Как мужчина. А я передавать не буду. Не лишай себя этого, сын
Я хотел возразить, но в этот момент в палату вошла мама. Увидев меня с открытыми глазами, она ахнула, прижала руки к груди и бросилась к кровати. Её лицо склонилось надо мной.
- Нуга! Нуга, родной мой! - она целовала мой лоб, щёки, руки, всё, до чего могла дотянуться. - Ты очнулся! Слава богу! Я так молилась, так молилась...
- Мам, - прошептал я. - Всё нормально. Я живой
- Ты герой, - она гладила меня по голове, совсем как в детстве. - Ты спас её. Ты мой герой.
- Я не герой, - я закрыл глаза. - Я просто не мог иначе.
Она продолжала что-то говорить про врачей, про лечение, про Амину, которая передавала рисунки. Я слушал вполуха. Мне хотелось спать. Не просто хотелось, а меня затягивало обратно в темноту, как в воронку. Но я держался. Держался за мысль о ней.
- Вы идите, - сказал я наконец. - Я устал.
- Мы рядом, - мама поцеловала меня в лоб. - Мы всегда рядом.
Они вышли. Я остался один. Боль пульсировала в рёбрах при каждом вздохе, при каждом ударе сердца. Но физическая боль была ничем по сравнению с той, что скреблась внутри. Моральная. Я лежал и прокручивал в голове всё, что случилось за последние недели. Всё, что я натворил.
Кира. Я вспоминал её и чувствовал только глухое раздражение. Она постоянно лезла ко мне, трогала, прижималась. Её руки на моём паху, её ягодицы, которые она тёрла об меня, её голая грудь в раздевалке. Она думала, что это меня заведёт. Но это не заводило. Вообще. Я отстранялся снова и снова. Меня тошнило от этих прикосновений не потому, что она была некрасивой, а потому что это было фальшиво. Без души. Просто механика.
А Наташа... Одно её объятие - и я готов был кончить, как пацан. Один её взгляд - и у меня стояк. Я чувствовал себя извращенцем, когда думал об этом. Она просто клала руку мне на плечо, а я уже возбуждался. Она сидела рядом в своей скромной одежде, даже не думая соблазнять, а я сходил с ума. Почему? Потому что это была она. Потому что за каждым её прикосновением стояло что-то настоящее. Не похоть. Не корысть. Просто любовь.
Я снова закашлялся. Боль прострелила грудь насквозь. Я застонал, сжав зубы. В палату заглянула медсестра, что-то сказала, поправила капельницу. Я не слушал. Я думал о ней.
Я вспоминал, как впервые увидел её на балконе. Как она смотрела на меня - не с восхищением, а с любопытством и лёгким осуждением. Как я тогда подмигнул ей и улыбнулся своей наглой улыбкой. Если бы мне кто-то сказал тогда, что эта девчонка станет для меня всем, я бы рассмеялся ему в лицо. А теперь...
Теперь я лежал здесь, сломанный и жалкий, и мечтал только об одном: чтобы она вошла в эту дверь. Чтобы я мог увидеть её глаза. Её настоящие, глубокие, васильковые глаза. Не подведённые, не накрашенные, как у Киры. Живые.
Я вспомнил, как Кира пыталась меня поцеловать на гонках. Я оттолкнул её. А ведь когда-то я позволял ей это. Позволял сидеть у меня на коленях, позволял гладить мою грудь. Не потому что хотел - потому что было плевать. После Алины мне было плевать на всё. Я думал, что любовь - это слабость. Что близость - это просто биология. Что отношения - это игра, в которой побеждает тот, кто меньше вкладывается. Я ошибался. Во всём ошибался.
Алина. Я не думал о ней уже несколько дней: больница и кома вытеснили всё. Но сейчас её образ всплыл снова. Светлые волосы, серая радужка, нежная улыбка. Моя первая любовь. Та, что покончила с собой, пока я был на тренировке. Я не смог её спасти. Не смог даже заметить, что ей плохо. Я корил себя годами. И поклялся, что больше никогда не буду таким уязвимым. Лучше быть мудаком, чем слабаком. Лучше никого не любить, чем снова потерять.
Но с Наташей этот щит не сработал. Она пробила его. Просто была собой - и пробила.
Я снова закашлялся. Дыхание стало свистящим, как тогда, на парковке. Я вспомнил её лицо, склонённое надо мной. Её слёзы, капающие мне на щёки. Её голос: «Я тебя люблю, дурак ты этакий». Тогда я не мог ответить. Но я слышал. И эти слова держали меня на плаву. Я не умер, потому что она ждала.

Теперь я хотел сказать ей то же самое. В лицо. Как сказал отец.

Но сначала нужно поправиться. Встать на ноги. Снова научиться дышать без боли. Это будет долго, я понимал. Но у меня была цель. У меня была она.
Я закрыл глаза. Темнота снова начала затягивать, но теперь она была другой - не страшной, а убаюкивающей. Я представил, как выйду из больницы. Как приду к ней домой. Как встану на колени (если смогу, хех) и скажу: «Василёк, я идиот. Прости меня. Я люблю тебя больше жизни. Давай начнём сначала».
Представил, как она заплачет. Как скажет: «Я тебя тоже люблю, дурак». Как обнимет меня, и я снова почувствую её запах - цветочный шампунь и что-то ещё, непередаваемое, её собственное.
Представил, как мы поедем на мотоцикле - я, наконец, надену этот чёртов шлем, который она для меня купит. Как она будет держаться за меня, прижиматься всем телом. Как мы остановимся у реки и будем сидеть, обнявшись, глядя на воду.
У нас будет будущее. Я сделаю всё, чтобы оно было.
С этой мыслью я заснул. Впервые за долгое время спокойно.