Васильки на асфальте

Четвёртый день. Четвёртый день я просыпаюсь с мыслью, что всё это - страшный сон. Что сейчас я открою глаза, выгляну в окно и увижу его на балконе напротив. Он будет стоять там, высокий, кудрявый, с чашкой чая в руке, и ухмыляться своей наглой ухмылкой. И я сделаю вид, что меня это раздражает, хотя на самом деле внутри всё будет петь.

Но окно напротив оставалось тёмным. Уже четвёртый день.

Нугзар был в реанимации. К нему никого не пускали, кроме родителей. Я знала только то, что передавали через Мишу и Даню, которые были на связи с его мамой. Сломаны четыре ребра. Одно пробило лёгкое, поэтому у него шла кровь изо рта, поэтому он не мог дышать. Повреждён позвоночник. Врачи не давали прогнозов. Они говорили: «Он жив, это уже чудо. Но сможет ли он ходить, пока неизвестно».
Я не могла есть. Не могла спать. Я сидела у себя в комнате и смотрела в одну точку. Перед глазами стояла одна и та же картина: он, прижатый к стене, кровь на губах, свистящее дыхание. Его пальцы, слабо сжавшие мою ладонь. Его глаза, которые закрывались, несмотря на все мои мольбы. Я вспоминала, как кричала на него за минуту до аварии. Как назвала эгоистом. Как поверила Кире и устроила публичный скандал. А он оттолкнул меня от смерти и встал на моё место.
Мама и папа делали всё, чтобы поддержать меня. Мама готовила мои любимые блюда, которые я не могла есть. Папа сидел со мной по вечерам и молча гладил по голове. Я знала, что он тоже переживает. Он чувствовал вину за тот удар на парковке. За слова, которые сказал Нугзару. Он не говорил этого вслух, но я видела по его глазам.
Родной отец позвонил на третий день. Я ответила машинально, не глядя на экран. И сразу пожалела.
- Наташа, я слышал, что случилось с этим твоим, - его голос был сухим, деловым, с лёгким оттенком презрения. - Доигрался мальчик. Я же говорил тебе: бандит, отморозок. Вот и результат. Надеюсь, теперь ты одумаешься и поймёшь, с кем стоит...
- Замолчи, - сказала я. Голос был тихим, но он что-то в нём услышал, потому что осёкся.
- Что?
- Замолчи, я сказала, - я встала, сжимая телефон так, что побелели пальцы. - Ты ничего не знаешь о нём. Ты ничего не знаешь о том, что случилось. Он спас мне жизнь, слышишь? Он оттолкнул меня от машины и сам попал под неё. Он сейчас в реанимации, в коме, и врачи не знают, будет ли он ходить. А ты сидишь там, в своём уютном мирке, и смеешь говорить о нём с презрением?!
- Наташа, я просто...
- Ты просто никто! - закричала я. - Ты был никем для меня все эти годы! Ты звонишь раз в неделю, чтобы спросить про оценки и покритиковать маму, а потом исчезаешь! Ты не знаешь, чем я живу! Ты не знаешь, что я резалась из-за тебя! Из-за твоих слов, из-за твоего равнодушия! А он... он заботился обо мне. Он носил меня на руках, когда меня покусали собаки. Он целовал мои шрамы и говорил, что я красивая. Он бросил курить ради меня. А ты... ты даже не знаешь, что я люблю!
Тишина. Я слышала его дыхание в трубке. Он молчал. Впервые в жизни он не нашёлся что ответить.
- Я больше не хочу тебя слышать, - сказала я уже спокойнее. - Не звони мне.
Я сбросила вызов и долго сидела, глядя в стену. Меня трясло. Но внутри - странное дело - стало чуть легче. Я сказала то, что копилось годами. Сказала и не пожалела.

На следующий день я вышла из дома. Мне нужно было на воздух. Ноги сами принесли меня к больнице, но дальше входа меня не пустили. Я стояла на крыльце, не зная, куда идти, когда услышала шаги за спиной.
- Наташа?
Я обернулась. Передо мной стоял высокий мужчина в дорогом пальто. Широкие плечи, тяжёлая челюсть, стальные глаза - те самые, что я видела тогда в спортзале. Андрей Гибадуллин. Отец Нугзара.
- Здравствуйте, - я не знала, что ещё сказать.
Он смотрел на меня. Долго, изучающе. А потом вдруг шагнул вперёд и обнял меня. Крепко, по-отечески, прижав к груди. От него пахло коньяком и дорогим парфюмом - как от Нугзара, но иначе.
- Спасибо тебе, - сказал он глухо. - За сына.
Я замерла, не зная, что ответить.
- Он стал меняться, - продолжил он, отпуская меня и глядя в глаза. - Я не знал, что с ним происходит. Он был злым, дерзким, никого к себе не подпускал. А потом вдруг начал... таять. Я не понимал. Пока не узнал о тебе.
- Я ничего не делала, - пробормотала я.
- Делала, - он усмехнулся уголком рта - совсем как Нугзар. - Просто была собой. Он из-за тебя бросил курить, ты знаешь? Я пять лет пытался его заставить - бесполезно. А тут прихожу - пачка сигарет в мусорном ведре. Он сказал: «Мой Василёк не переносит запах». Я тогда понял: это серьёзно.
Я опустила глаза. По щекам текли слёзы.
- Вы не обижайтесь на него, - добавил он тише. - Он у меня такой: сначала делает или говорит, а потом только думает. Весь в меня. Я сам таким был, пока жизнь не обломала. Но он хороший. Под всей этой бронёй - хороший. И вас он любит. Я это вижу.
- Я тоже его люблю, - прошептала я.
- Знаю, - он кивнул. - Поэтому вы и справитесь. Оба.
Мы попрощались. Я пошла домой, чувствуя странное облегчение. Словно этот разговор что-то сдвинул внутри.
Вечером пришёл Лёша. Я не ждала его, он просто позвонил в дверь, и я открыла. Он стоял с пакетом апельсинов и тревожным взглядом.
- Можно? - спросил он.
- Заходи.
Мы сидели на моей кровати. Я рассказала ему всё, что знала о Нугзаре. Лёша слушал молча. Потом вдруг сказал:
- Я завидую ему.
- Чему? - я подняла глаза.
- Тому, как ты его любишь. Тому, что он смог стать для тебя тем, кем я не стал.
- Лёш...
- Нет, не говори ничего. Я просто хочу, чтобы ты знала: я здесь. Если тебе нужно плечо, или помощь, или просто кто-то рядом, я здесь. Я твой друг. Всегда был и буду.
Он положил руку мне на колено. Просто так, успокаивая. Но я почти не заметила этого. Все мои мысли были там, в больничной палате.
Ночью мне приснился сон. Я стояла на балконе, и напротив, на своём балконе, стоял он. Нугзар. Целый, невредимый, с чашкой чая и своей наглой ухмылкой. Свет горел у него за спиной, и я видела каждую чёрточку его лица. Он перелетел через перила и оказался на моём балконе. Я не успела ничего сказать. Он обнял меня и прошептал: «Всё хорошо, Василёк. Я здесь». Я прижалась к нему, чувствуя его тепло, его запах, биение его сердца. «Останься», - попросила я. «Останусь», - ответил он. И мы легли в мою кровать, и он обнимал меня всю ночь, и я была счастлива.
Я проснулась в слезах. Подушка была мокрой. Его не было. Я зажала рот ладонью, чтобы не закричать, и свернулась в клубок. Мне хотелось обнять его. Так сильно, что ломило кости. Так сильно, что я готова была бежать в больницу и прорываться в реанимацию.
Я встала и пошла в спальню родителей. Они не спали. Мама читала книгу, папа что-то смотрел в телефоне. Увидев меня, заплаканную, в пижаме, мама молча откинула одеяло. Я забралась между ними, как в детстве, когда мне снились кошмары. Папа обнял меня с одной стороны, мама - с другой.
- Всё будет хорошо, - прошептала мама, гладя меня по голове.
- Он поправится, - добавил папа. - Он сильный. Ты сама говорила.
Я не ответила. Просто лежала и чувствовала их тепло. И впервые за эти дни мне стало чуть легче.
На следующий день пришли Даня, Аня и Миша. Мы сидели в моей комнате. Аня на кровати, Даня на стуле, Миша на полу, прислонившись к стене. Они принесли новости: состояние Нугзара стабильное, кома не глубокая, врачи говорят, что он может прийти в себя в любой момент.
- Он выкарабкается, - сказал Миша твёрдо. - Я его знаю. Он слишком упрямый, чтобы вот так сдаться.
- Он же Гиб, - подхватил Даня. - Он из любой передряги вылезал. Помнишь, как он на гонках в том году перевернулся? Думали - всё, а он через неделю уже снова за рулём.
- Он тебя очень любит, Наташ, - добавила Аня тихо. - Я никогда его таким не видела. Он ради тебя изменился. Это о многом говорит.
Я слушала их и чувствовала, как в груди что-то оттаивает. Я не одна. У меня есть они. И у него есть они. Мы справимся.
Позже, когда друзья ушли, я вышла в магазин за хлебом. И у самых дверей столкнулась с Кирой. Она была в обтягивающем платье, с идеальным макияжем, но глаза были красными, как будто она плакала.
- Лазарева, - она остановилась, глядя на меня. - Ты в больницу?
- Нет, - я покачала головой. - Не пускают.
- Я тоже ходила. Меня не пустили, - она криво усмехнулась. - Сказали, только родственникам. Представляешь? Мне! Я с ним была почти год.
Я молчала.
- Ты думаешь, я не переживаю? - она вдруг шагнула ко мне. - Думаешь, мне плевать? Да, я злюсь на него. Да, я тебя ненавижу. Но он... - её голос дрогнул. - Он был со мной. И я знаю его так, как ты не знаешь. Я знаю, какой он в постели. Как он умеет доставлять удовольствие. Как он дышит, когда... - она осеклась. - Он не просто какой-то там мальчик, Лазарева. Он - лучшее, что у меня было.
- У тебя не было его, - сказала я тихо. - Ты сама это знаешь.
Она замерла. Потом усмехнулась
- Может, и так. Но я всё равно буду за него бороться.
- Борись, - я пожала плечами. - Только он, когда очнётся, выберет не тебя.
Я развернулась и ушла. Слышала, как она что-то кричала вслед, но не обернулась. Я знала, что сказанное ею про постель - ложь. Я помнила наш разговор, когда Нугзар признался, что он девственник. Но даже если бы это было правдой, мне было всё равно. Я любила его. Не тело. Не навыки. Его самого. Его душу, израненную и колючую, но живую.
Вечером я снова стояла на балконе. Смотрела на тёмное окно напротив. На его балконе всё ещё висел тот самый турник, на котором он подтягивался. В углу стояла пустая кружка. Я смотрела на всё это - на следы его жизни, замершие без него, - и чувствовала, как внутри зреет что-то новое. Решимость. Надежда.
Я вспомнила его слова: «Ты сильная, Василёк». Да. Я сильная. И он сильный. И мы справимся. Я дождусь его. Чего бы это ни стоило. Я буду ждать. Дни, недели, месяцы. Я буду приходить к больнице каждый день, даже если меня не пускают. Я буду писать ему письма, даже если он не может их прочитать. Я буду верить. Потому что он поверил в меня, когда я сама в себя не верила. Потому что он спас меня - не только от той машины, но и от меня самой. От моих страхов, от моих шрамов, от моего отца. Он стал моим светом. И я не позволю этому свету погаснуть.
Я подняла глаза к тёмному небу. Где-то там, за облаками, мерцала одинокая звезда. Я смотрела на неё и шептала: «Пожалуйста, вернись. Пожалуйста, очнись. Я тебя люблю. Я тебя жду».
И тишина была мне ответом. Но в этот раз она не пугала. Потому что где-то там, в больничной палате, билось сердце. Его сердце. И пока оно бьётся, есть надежда.