Васильки на асфальте

Темнота. Густая, вязкая, как машинное масло. Я лежал где-то глубоко под ней и не чувствовал своего тела. Иногда издалека доносились звуки: голоса, писк приборов, шаги. Они пробивались сквозь вату, но я не мог за них уцепиться. Они утекали, как вода сквозь пальцы. Я был где-то между сном и явью, между жизнью и смертью.
Странное это чувство, когда ты не можешь пошевелить даже веком, но мысли работают. И в этой тишине, в этой кромешной тьме, ко мне стали возвращаться воспоминания. Не те, что на поверхности, а те, что я годами загонял вглубь. Те, что сделали меня мной.
Мне пятнадцать. Я ещё не тот Гиб, которого боится вся школа. Я пацан. Угловатый, дерзкий, но внутри ещё живой. У меня есть тайна. Её зовут Алина.
Я помню её до мельчайших деталей, хотя прошло уже больше двух лет. Светлые волосы, которые она всегда заплетала в небрежную косу. Серые глаза, огромные, как небо перед дождём. У неё была привычка теребить мочку уха, когда она нервничала, и смеяться, прикрывая рот ладошкой. Она стеснялась своей улыбки, а я говорил, что она самая красивая. И я правда так думал.
Мы познакомились в парке. Она сидела на скамейке и читала какую-то книгу, а я с пацанами гонял мяч. Мяч улетел в её сторону, она подняла его, протянула мне. Наши пальцы соприкоснулись. И всё. Я пропал. Я, Нугзар Гибадуллин, который до этого считал, что любовь - это для слабаков, пропал намертво.
Я начал ухаживать. Неуклюже, по-пацански, но от всего сердца. Таскал ей цветы, которые рвал на городских клумбах. Писал стихи - корявые, смешные, но она их хранила. Я тогда ещё не гонял на мотоцикле (дед только учил меня водить) , но я водил её гулять по набережной, покупал мороженое на последние карманные деньги. Мы сидели у реки, и она клала голову мне на плечо, а я думал: вот оно. Вот то, ради чего стоит жить.
Однажды я пришёл к ней с букетом ромашек и сказал: «Алин, я тебя люблю. Давай будем вместе». Она заплакала и сказала «да». Я был счастлив. По-настоящему счастлив. Мне казалось, что весь мир у моих ног.
Я помню наш первый поцелуй. Это случилось на том же месте, у реки. Я боялся - Нугзар, который потом будет хватать девчонок без спроса, - боялся её спугнуть. Я наклонился медленно, давая ей время отстраниться. Она не отстранилась. Её губы были мягкими, тёплыми, и от неё пахло ванилью. Я чувствовал себя так, будто меня подбросили в небо и забыли там. Я готов был ради неё на всё. Защищать, оберегать, носить на руках.

А потом её не стало.

Я помню тот день. Яркий, солнечный, как издевательство. Я пришёл к ней домой, потому что она не отвечала на звонки. Дверь открыла её мать с красными, опухшими глазами, с трясущимися руками. Она сказала: «Нугзар, Алина... Алина больше не выйдет». Я не понял. Я спрашивал, что случилось. А она только качала головой и плакала.
Потом мне рассказали. Алина покончила с собой. Порезала вены. Дома, в ванной. Её нашли не сразу.
Мир рухнул. Я не помню, как прожил следующие несколько дней. Я не плакал. Но внутри что-то умерло. Что-то, что она во мне разбудила. Я корил себя. Я должен был заметить. Должен был понять, что ей плохо. Она никогда не говорила о своих проблемах, но я должен был догадаться. Я, который клялся её защищать, не смог защитить её от самой себя.
После её смерти я закрылся. Построил вокруг себя высокие, неприступные стены. Перестал верить в любовь. Любовь приносит только боль - это я усвоил намертво. Я стал тем Гибом, которого все знают: циничным, наглым, жестоким. Я дрался, гонял, забивал на всё. Татуировка на груди стала моим щитом. Это не просто фамилия, это напоминание: я сам по себе. Я никому не нужен, и мне никто не нужен.

Примерно тогда появилась Кира.

Она возникла из ниоткуда - яркая, громкая, навязчивая. Сначала я просто не обращал на неё внимания. Она вертелась в нашей компании, смеялась громче всех, одевалась вызывающе. Потом начала подсаживаться ближе. Класть руку на моё плечо. Потом на колено. Потом выше.
Я помню один случай. Мы сидели в гараже у деда, смотрели какой-то фильм на ноутбуке. Кира прижалась ко мне сбоку, её ладонь легла мне на бедро и медленно поползла вверх. Я перехватил её руку и отодвинул.
- Ты чего? - спросила она с притворной обидой.
- Не лезь.
Она надула губки, но через пять минут снова придвинулась. На этот раз она развернулась спиной и прижалась ягодицами к моему паху. Я встал и вышеёл из гаража. Меня тошнило. Не от неё самой, а от того, как она это делала. Без души, без чувств, просто механика. Она хотела меня как вещь. Как трофей.
Она не понимала отказов. Однажды в раздевалке спортзала (я тогда зашёл туда за мячом) она вдруг стянула футболку и осталась в одном лифчике. «Ну как тебе?» - спросила она, улыбаясь. Я развернулся и вышел. Меня колотило. Я не знал, от чего больше - от злости или от отвращения. Она думала, что это игра. Что я сломаюсь. Что рано или поздно я захочу её так же, как она хотела меня. Но я не хотел. Я вообще ничего не хотел. После Алины внутри была пустота, которую не заполнить ни телом, ни притворством.
Хуже всего было то, что Кира нашла подход к моему отцу. Она умела быть обаятельной, когда нужно. Умела говорить правильные слова, делать правильные жесты. Отец смотрел на неё и видел то, что хотел видеть: красивую, уверенную девушку из хорошей семьи. Он уже планировал наше будущее.
- Нугзар, Кира - отличная партия, - говорил он за ужином, не спрашивая моего мнения. - Пора остепениться. Семья, дети. Я в твоём возрасте уже...
- Я не ты, - обрывал я его. - И не лезь в мою жизнь.
- Это и моя жизнь тоже! Ты носишь мою фамилию! Я хочу, чтобы у тебя было будущее, а не эти твои гонки и драки! Кира тебя любит, она мне сама говорила.
Любит. Как же. Она любила не меня. Она любила идею быть со мной. Статус. Деньги. Власть. Она уже примеряла корону, а я был просто инструментом.
Я всё больше отстранялся. Проводил время в мастерской у деда, гонял, пропадал на гонках. С Кирой почти не разговаривал. Она бесилась, устраивала сцены, потом снова приползала. И я иногда уступал - позволял ей целовать меня, позволял сидеть на коленях. Просто потому, что было плевать. Плевать на всё. На неё, на отца, на себя. После Алины я решил: больше никогда не полюблю. Никогда не буду уязвимым. Никогда не дам никому такой власти надо мной.

А потом появилась Наташа.

Я не понял этого сразу. Она была новенькой, очередная девчонка, которая смотрит на меня то ли со страхом, то ли с осуждением. Она жила в доме напротив, и я видел её на балконе. Помню, как впервые заметил её взгляд - не такой, как у других. Не восхищённый, не заискивающий. Скорее, изучающий. Она меня не боялась. Это бесило.
Я начал свою обычную игру: подкалывать, смущать, давить. Она давала отпор, и это бесило ещё больше. Но где-то под этой злостью начало просыпаться что-то, что я считал похороненным навсегда. Интерес. Живой, настоящий интерес. Я ловил себя на том, что смотрю на неё, когда она не видит. Что запоминаю её привычки: как она кусает губу, когда думает, как поправляет волосы, как смеётся, прикрывая рот рукой - совсем как Алина когда-то.
Но она была другой. Сильной. Она пережила много дерьма. Я видел её шрамы, я видел её боль. Но она не сломалась. Она продолжала бороться. И где-то по пути я понял, что хочу быть рядом с ней. Не чтобы сломать, а чтобы защитить. Чтобы она никогда больше не плакала. Чтобы её шрамы стали просто воспоминаниями, а не открытыми ранами.
Я помню, как впервые понял, что люблю её. Это было после того, как она дала мне пощёчину. Я стоял посреди улицы, щека горела, и я улыбался как идиот. Потому что она единственная, кто не прогнулся. Единственная, кто видела меня настоящего и не убежала. Единственная, кто могла дать отпор и при этом остаться рядом.
И сейчас, лёжа в этой темноте, я думал только о ней. Её лицо стояло перед глазами. Я слышал её голос: «Я тебя люблю. Я тебя люблю, дурак ты этакий». Она сказала это там, на парковке, когда я уже проваливался в темноту. Я не мог ответить, но я слышал. И эти слова держали меня на плаву. Я не хотел умирать. Я хотел жить. Для неё.
Я представлял наше будущее. Не какое-то абстрактное «когда-нибудь», а настоящее, живое, с деталями. Я представлял, как окончу школу и поведу её в загс. Она будет в белом платье, с цветами в волосах, и я буду стоять и думать, что я самый счастливый человек на земле. Потом мы купим дом - не в городе, а за городом, где тихо и много зелени. У нас будет большая веранда, где она сможет рисовать, и гараж, где я буду копаться в мотоциклах. У нас будет собака - большой лохматый пёс, которого мы подберём на улице. Или кот - она их любит. Или оба.
Я представлял, как она будет ходить по дому с моей кружкой в руках, закутанная в мой свитер, и ворчать, что я опять разбросал инструменты. Как я буду подкрадываться сзади, обнимать её за талию и целовать в шею, а она будет делать вид, что сердится, но уголки губ будут дёргаться от улыбки. Я представлял, как она сидит у окна и рисует, а солнечный свет падает на её волосы, и я стою в дверях и просто смотрю.
У нас будут дети. Мальчик и девочка. Сын с моими чёрными кудрями и её голубыми глазами. Дочь с её улыбкой и моей наглостью. Я буду учить сына гонять на мотоцикле, а дочку - не бояться давать сдачи. Наташа будет учить их рисовать и читать книги, по вечерам мы будем собираться в гостиной, и я буду рассказывать им истории из жизни - приукрашенные, конечно, чтобы выглядеть героем.
Потом дети вырастут, разъедутся, а мы останемся вдвоём. Поседеем, состаримся. Я всё так же буду её любить. Даже когда она станет ворчливой бабушкой с пучком на голове, а я - ворчливым дедом с больной спиной. Мы будем сидеть на веранде, пить чай и смотреть на закат. И я буду держать её руку, которую держал, когда меня увозила скорая. И я буду знать, что прожил эту жизнь не зря.
Я представлял всё это, лёжа в темноте, и мне не хотелось просыпаться. Там, в реальности, я могу умереть. Могу остаться инвалидом. Могу снова всё испортить. А здесь, в этих мечтах, всё было идеально. Она была счастлива. Я был счастлив. Мы были вместе.
Но где-то на краю сознания пробился голос. Её голос. Настоящий. Не из воспоминаний, из реальности. «Нугзар, пожалуйста, очнись. Ты мне нужен. Ты слышишь? Я тебя люблю. Я тебя жду».
Она ждёт. Она здесь. Моя Василёк. Она не ушла. Она сидит у моей кровати, держит меня за руку и плачет. А я лежу здесь и мечтаю о будущем, вместо того чтобы бороться за него.
И я понял: я хочу проснуться. Не ради себя - ради неё. Потому что она верит в меня. Потому что она ждёт. Потому что наше будущее ещё не написано, и я хочу написать его вместе с ней.
Я не знаю, получится ли. Я не знаю, смогу ли. Но я попробую. Ради неё.
Тьма начала отступать. Я почувствовал острую, настоящую, разливающуюся по всему телу боль. Но вместе с болью пришло чувство. Я снова чувствовал своё тело. Руку, которую кто-то сжимал. Её тёплые пальцы, переплетённые с моими. Я попытался сжать их в ответ. Слабо, едва заметно. Но я сделал это.
И где-то сквозь вату я услышал её вздох. «Нугзар? Ты меня слышишь?»

Слышу, Василёк. Слышу. И я вернусь. Обещаю