Васильки на асфальте

Утром я шла в школу с таким чувством, будто проглотила битое стекло. Внутри всё саднило, и каждый шаг отдавался эхом в висках. Спала я плохо - точнее, почти не спала. Всю ночь ворочалась, смотрела в тёмное окно напротив и думала о нём. О Нугзаре. О том, что он сказал. О том, что я сказала. О том, что я поверила Кире и устроила публичный скандал. Я всё ещё злилась на него. Но теперь к злости примешивалось что-то ещё - может быть, вина. Может быть, тоска. Я ещё не разобралась.
На входе в школу меня встретили необычной тишиной. Нет, люди разговаривали, смеялись, хлопали дверцами шкафчиков, но когда я проходила мимо, их голоса менялись. Перешёптывания. Взгляды. Кто-то улыбался, кто-то качал головой.
- Смотри, Лазарева, - донеслось от группы старшеклассниц у окна. - Говорят, это она его послала.
- Ну и правильно, - ответила другая. - Он совсем оборзел. Она его на место поставила.
Я не останавливалась. Шла по коридору, глядя прямо перед собой. Внутри всё кипело. Они ничего не знают. Они не знают, как он смотрел на меня, когда кричал, что любил. Они не знают, что я наговорила про него в столовой. Они видят только картинку: новенькая осадила самого крутого парня школы. Им весело. Мне - нет.
На перемене ко мне подошла Аня. Она была серьёзная, взяла меня за локоть и отвела в сторону.
- Наташ, ты как? - спросила она тихо.
- Нормально.
- Врёшь.
- Вру, - согласилась я. - Но держусь.
- Я вчера разговаривала с Даней и Мишей. Они пытались поговорить с Нугзаром. Он сам не свой. Сказал, что накосячил. Что жалеет.
- Тогда почему он мне не позвонил?
- Он звонил, - Аня посмотрела мне в глаза. - Ты была недоступна. И свет у тебя не горел.
Я промолчала. Телефон я действительно выключила. Не хотела никого слышать.
- Дай ему шанс, Наташ. Он дурак, но он твой
- Я подумаю.
Тут к нам подошёл парень из параллельного - Женя, кажется. Он смотрел на меня с каким-то странным выражением, то ли с сочувствием, то ли с любопытством.
- Лазарева, - сказал он. - Ты это... молодец. Гиб реально достал всех. А ты его на место поставила. Уважаю.
Я не ответила. Отвернулась и пошла в класс.
Через пару минут, когда я сидела за партой, телефон завибрировал. Я заглянула - и сердце рухнуло в пятки. Фотография. Прислала Кира. На снимке Нугзар, и его целует Кира. Прямо в губы. Где-то ночью, на фоне фонарей и мотоциклов. Подпись: «Он уже забыл тебя, детка».
Руки затряслись. Я смотрела на фото и не могла оторваться. Это что, правда? Он клялся, что ничего к ней не чувствует, что она для него никто, а сам... В ту же ночь, когда мы поссорились? Или это старое? Я не знала. Но боль была острой, как лезвие. Той самой, знакомой болью, которую я когда-то заглушала порезами.
Я отбросила телефон в сумку и упёрлась лбом в ладони. Дышать. Просто дышать.
Нугзара в школе не было. Я ждала, что он появится - ну, как обычно, с опозданием, в своей расхлябанной манере. Но его не было ни на первом уроке, ни на втором. Ни на третьем. Его стул рядом со мной пустовал, и это пустое место кричало громче любых слов.
На большой перемене ко мне подошли Даня и Миша. Оба выглядели встревоженными.
- Наташ, - начал Даня, садясь рядом. - Мы хотели сказать... ты не переживай. Гиб... он такой. Вспылит, наорёт, а потом остынет и жалеет.
- Он тебя правда любит, - добавил Миша. - Мы его таким никогда не видели. Он из-за тебя сам не свой. Даже на гонках вчера гонял, как псих. Мы боялись, что разобьётся.
- Он не оставляет дело незаконченным, - продолжил Даня. - Никогда. Он придёт. Объяснит. Ты только не закрывайся от него.
Я слушала их и чувствовала странную смесь благодарности и раздражения. Почему все говорят мне, что делать? Почему все защищают его?
- Спасибо, - сказала я. - Но я сама разберусь.
После шестого урока меня неожиданно попросила задержаться учительница русского и литературы, Галина Сергеевна. Пожилая женщина с седым пучком и добрыми глазами, она всегда относилась ко мне тепло и часто хвалила мои сочинения. Я подошла к её столу, ожидая разговора об уроках, но она начала совсем с другого.
- Наташа, я слышала о вашей ссоре с Гибадуллиным, - сказала она, складывая руки на столе. - Вся школа гудит. Ты уж прости старуху, что лезу не в своё дело, но я хочу тебе кое-что сказать.
- Я слушаю, - я напряглась.
- Нугзар Гибадуллин - мальчик непростой, - она вздохнула. - Я его учу с пятого класса. Он дерзкий, грубый, вспыльчивый. Но я никогда не видела в нём жестокости ради жестокости. Он из тех, кого жизнь бьёт, а он бьёт в ответ. Ему трудно доверять, трудно открываться. Но если уж он кого полюбит, то всем сердцем. Я видела, как он смотрит на тебя. Он смотрит так, как мой покойный муж смотрел на меня пятьдесят лет назад. С ним нужно уметь разговаривать, Наташа. С ним нужен подход. Он как колючий кактус: если не лезть напролом, а знать, с какой стороны подойти, он зацветёт.
Я слушала, и внутри меня боролись противоречивые чувства. С одной стороны, она говорила искренне и с теплотой. С другой - опять. Опять все уговаривают меня понять его, простить, найти подход. А кто поймёт меня? Кто найдёт подход ко мне?
- Спасибо, Галина Сергеевна, - сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. - Я это учту.
Она кивнула и отпустила меня. Я вышла из класса с тяжёлым сердцем. Словно весь мир сговорился.
После уроков я направилась к выходу. Аня и Даня уже ждали меня на стоянке у школьных ворот. День был серый, небо затянуто тучами, моросил мелкий дождь. Я накинула капюшон и пошла через парковку.
И тут я услышала шаги. Быстрые, тяжёлые. Кто-то бежал ко мне. Я обернулась и увидела Нугзара.
Он был без куртки, в одной толстовке, мокрый от дождя. Волосы прилипли ко лбу, лицо бледное, на скуле свежий синяк - кажется, от удара моего папы. Он догнал меня и схватил за руку.
- Наташ, стой. Пожалуйста. Нам надо поговорить.
- Отпусти, - я выдернула руку. - Мне не о чем с тобой говорить.
- Василёк, пожалуйста, - его голос был не таким, как вчера. Не злым. Умоляющим. - Я знаю, что я мудак. Я всё знаю. Но дай мне сказать. Всего минуту.
- Ты целовался с Кирой! - выкрикнула я. - Мне прислали фото! Ты клялся, что она для тебя никто, а сам...
- Это она меня целовала! - он шагнул ближе. - Я её оттолкнул. Сразу же. Я не хотел этого. Я вообще её не...
- Ты всегда так говоришь! - я отступала, он наступал. - Ты говоришь, что любишь, а потом орёшь на меня! Ты говоришь, что я твоя, а потом называешь Лазаревой! Я не знаю, чему верить! Я не знаю, кто ты на самом деле!
- Я тот, кто тебя любит! - он почти кричал. - Я тот, кто не спал всю ночь, потому что думал о тебе! Я тот, кто...
Он осёкся. Его глаза расширились, глядя куда-то за мою спину. Я не поняла, что случилось, но в следующее мгновение он резко, грубо пихнул меня в сторону.
Я отлетела на асфальт, ободрав ладони, вскрикнула от неожиданности и боли. А когда подняла голову, мир остановился.
Чёрный внедорожник, визжа шинами по мокрому асфальту, врезался в то место, где я только что стояла. Вернее, не в место. В Нугзара.
Его прижало к кирпичной стене школьной ограды. Раздался глухой, страшный удар - металл о кирпич, металл о тело. Внедорожник взревел и заглох. Нугзар захрипел - коротко, сдавленно, и этот звук я не забуду никогда.
- Нугзар! - я вскочила, не чувствуя боли в разбитых коленях и ладонях, бросилась к нему.
Вокруг уже собирались люди. Кто-то кричал: «Скорую! Звоните в скорую!» Даня рванул к водительской двери, выволок оттуда мужика - пьяного, с мутными глазами и перегаром, - оттолкнул его в сторону и отогнал машину назад, освобождая Нугзара. Миша уже набирал номер на телефоне.
Я упала на колени перед ним. Он лежал на асфальте, привалившись спиной к стене. Лицо белое, как мел. Изо рта текла струйка крови. Дыхание было свистящим, хриплым, будто воздух проходил через сломанную трубку. Грудь ходила ходуном, он пытался вдохнуть и не мог.
- Нугзар, - я схватила его за руку. - Нугзар, смотри на меня. Смотри на меня!
Он попытался. Его веки дрогнули, глаза нашли мои. Губы шевельнулись, но вместо слов - только свист и кровь. Он не мог говорить.
- Не смей, - я плакала, слёзы текли по щекам, смешиваясь с дождём. - Не смей закрывать глаза, слышишь?! Ты не можешь! Ты не имеешь права!
Я подняла его голову и положила к себе на колени. Его кровь пачкала мои джинсы, мои руки, но мне было всё равно. Я гладила его мокрые волосы, отводила пряди со лба, смотрела в его затухающие глаза.
- Ты обещал мне, - шептала я сквозь слёзы. - Ты обещал, что никогда меня не тронешь. А теперь ты... ты не можешь вот так... Ты не можешь меня бросить, Нугзар. Ты слышишь? Ты мне нужен. Я тебя люблю. Я тебя люблю, дурак ты этакий!
Его глаза закрывались. Ресницы дрожали, опускались. Я видела, как он борется, как пытается удержать сознание. И тут я почувствовала: его пальцы слабо сжали мою ладонь. Очень слабо, едва ощутимо, но он сделал это. Он услышал меня. Я сжала его руку в ответ так, словно хотела сломать. Словно чем крепче я держу, тем меньше у него шансов уйти.
- Держись, - просила я. - Пожалуйста, держись. Скорая уже едет. Ты слышишь? Скорая едет. Потерпи. Пожалуйста, потерпи.
Он не отвечал. Его глаза закрылись. Но рука всё ещё была в моей - слабая, но тёплая. Живая.
Сирену я услышала раньше, чем увидела машину. Скорая подъехала через несколько минут, хотя мне они показались вечностью. Врачи выскочили, быстро, профессионально, оттеснили меня в сторону. Я не хотела отпускать его руку, но меня мягко, но настойчиво отодвинули.
- Девушка, отойдите, мы сами.
- Я с ним! Я поеду с ним!
- Нельзя. Вы не родственница. Отойдите.
Носилки. Кислородная маска. Капельница. Всё как в страшном сне. Я стояла в стороне, мокрая от дождя и крови - его крови, - и смотрела, как его загружают в машину. Хлопнули двери. Взвыла сирена. Скорая уехала.
Я осталась на парковке, посреди толпы зевак, и не могла пошевелиться. Даня и Миша подошли ко мне.
- Наташ, - тихо позвал Даня. - Пойдём. Мы тебя домой отведём.
- Я не хочу домой.
- Надо. Ты вся дрожишь. И в крови.
Я опустила глаза. Мои руки, джинсы, куртка -всё было в алых разводах. Его кровь. Она была везде. На мне. На асфальте. На стене.
- Он спас меня, - прошептала я. - Он оттолкнул меня, а сам...
- Мы знаем, - Миша мягко взял меня за плечо. - Мы видели. Он герой. И он справится. Нугзар живучий, как кошка. Ты же знаешь.
Я не знала. Я вообще ничего больше не знала.
До дома меня довели Даня и Миша. Когда дверь открылась, на пороге стояли мама и папа. Увидев меня растрёпанную, в крови, с заплаканным лицом, мама ахнула и прижала руки к груди.
- Наташа! Что случилось?! Ты ранена?!
- Это не моя кровь, - сказала я деревянным голосом. - Это его. Нугзара.
Папа побледнел.
- Что он опять натворил? - спросил он с угрозой в голосе. - Если он тебя обидел...
- Он спас меня, пап, - перебила я, и слёзы снова хлынули из глаз. - Там была машина. Пьяный водитель. Она ехала прямо на меня. А он оттолкнул меня и... его прижало к стене. Он сейчас в больнице. Я не знаю, жив ли он.
Наступила тишина. Мама прижала ладонь ко рту. Папа замер, и его лицо прошло путь от гнева до потрясения и обратно.
- Спас? - переспросил он глухо. - Гибадуллин?
- Да, - я закивала, захлёбываясь слезами. - Он самый. Тот, на кого ты кричал. Тот, кто меня обидел. Он спас мне жизнь, пап.
Мама подошла ко мне и молча обняла. Папа стоял столбом, потом провёл рукой по лицу, будто стирая что-то.
- Я... - он запнулся. - Я не знал. Я думал...
- Мы все думали, - тихо сказала мама.
Меня усадили на диван, укрыли пледом. Мама поила чаем, папа ходил из угла в угол. Никто не знал, что делать. Никто не знал, что с Нугзаром. Телефон молчал. Даня и Миша обещали позвонить, как только что-то узнают, но пока тишина.
Я сидела, обхватив кружку ладонями, и смотрела в одну точку. Перед глазами стояла одна и та же картина: он, прижатый к стене, с кровью на губах, пытающийся вздохнуть. Его пальцы, слабо сжимающие мою ладонь. Его глаза, которые закрывались, несмотря на все мои мольбы.
Я вспомнила, как впервые увидела его на балконе. Высокий, кудрявый, с наглой ухмылкой и сигаретой. Он казался мне тогда исчадием ада. А теперь я молилась всем богам, в которых никогда не верила, чтобы он выжил.
Я вспомнила, как он душил меня в классе. Как я дала ему пощёчину. Как он написал «Не нарывайся, детка» на моём окне. Как мы прошли путь от ненависти до любви - такой хрупкой, такой невозможной, такой настоящей.
Я вспомнила, как он сказал: «Я тебя никогда не трону. Никогда. Я скорее себе руку сломаю, чем тебя ударю». И он сдержал слово. Он не тронул меня. Он оттолкнул меня от смерти и встал на моё место.
Мама присела рядом и взяла меня за руку.
- Ты любишь его, - сказала она не вопросом, а утверждением.
- Да, - прошептала я.
- Тогда верь. Он справится.
Я закрыла глаза. По щекам текли беззвучные слёзы. Где-то там, в больничной палате, боролся за жизнь человек, который стал для меня всем. А я сидела здесь, в тепле и безопасности, и ничего не могла сделать. Только ждать. И верить.
Ночь опустилась на город. За окном горели фонари. Я смотрела на тёмное окно напротив - его окно - и шептала одни и те же слова: «Пожалуйста, живи. Пожалуйста, вернись ко мне. Ты обещал». И тишина была мне ответом.