Васильки на асфальте

Утро началось с того, что я стояла у двери квартиры отца и не могла заставить себя нажать на звонок. Я держала сумку с вещами, смотрела на тёмное дерево двери и чувствовала, как внутри всё сжимается в тугой, холодный ком. Я не хотела здесь быть. Я хотела домой к маме, к папе, к моей комнате с балконом напротив балкона Нугзара. Но отец настоял. Сказал, что хочет «восстановить отношения», «побыть семьёй». И я, как всегда, согласилась. Потому что он мой отец. И потому что где-то глубоко внутри меня всё ещё жила та маленькая девочка, которая верила, что однажды он изменится.
Дверь открылась, и на пороге стоял он. В домашнем свитере, с лёгкой небритостью, но трезвый и, кажется, в хорошем настроении. Он широко улыбнулся и, прежде чем я успела что-то сказать, шагнул вперёд и обнял меня.
- Наташка! Доченька! Ну наконец-то. Как доехала? Заходи, заходи.
Он обнимал меня крепко, по-настоящему, и я на секунду замерла, не зная, как реагировать. Его руки были тёплыми, от него пахло одеколоном, и он был так искренне рад, что у меня защемило сердце. Потом он отстранился, взял моё лицо в ладони и поцеловал в лоб. Как в детстве. Когда он ещё не был тем человеком, который кричит на маму и называет меня предательницей.
- Скучал, - сказал он. - Очень скучал.
- Я... я тоже, пап, - соврала я. Или, может, не соврала. С ним никогда не поймёшь.
Из глубины коридора вышла женщина. Невысокая, с мягкими чертами лица и тёплой улыбкой. Ольга. Его новая жена. Я была знакома с ней и раньше - они поженились два года назад. Она никогда не пыталась заменить мне мать, и за это я была ей благодарна. Она просто... была. Спокойная, доброжелательная, всегда предлагала чай и оставляла меня в покое, когда я хотела побыть одна.
- Наташенька, здравствуй, - она подошла и легко обняла меня. - Как ты выросла. Совсем взрослая. Проходи, я обед приготовила.
Квартира отца была чужой. Слишком чистой, слишком прилизанной. Здесь не было того уюта, который мама и папа создавали в нашем доме, - с разбросанными пледами, недопитыми чашками чая и запахом оладий. Здесь всё стояло на своих местах, как в мебельном каталоге. Я прошла в гостиную, села на край дивана. Ольга суетилась на кухне, что-то напевала. Отец сел напротив и смотрел на меня с той самой улыбкой, которая всегда предшествовала серьёзному разговору.
- Ну, рассказывай, как школа. Как... дела вообще. Рисуешь ещё?
- Рисую, - кивнула я. - Школа нормально.
- А этот... как его, Гибадуллин, - он вдруг помрачнел. - Ты с ним ещё общаешься?
Я напряглась.
- Общаюсь.
- Наташа, - он подался вперёд, опираясь локтями на колени. - Я не хочу тебя ругать. Ты взрослая, у тебя своя голова на плечах. Но я знаю эту семью. Андрей Гибадуллин - опасный человек. И сын его такой же. Я волнуюсь за тебя.
- Пап, ты его не знаешь. Совсем.
- Я знаю достаточно, - отрезал он. - Но давай не будем ссориться в первый же день. Хорошо? Я просто прошу тебя быть осторожной.
Я кивнула, не желая продолжать. Спорить с ним было бесполезно. Он никогда не слышал того, что ему не нравилось.
Обед прошёл в натянутой атмосфере. Ольга пыталась разрядить обстановку - спрашивала про школу, про мои рисунки, рассказывала про свою работу в цветочном магазине. Я отвечала вежливо, но мысли мои были далеко. Я думала о Нугзаре. О том, как он сегодня на гонках. О том, что обещал позвонить в обед.
Телефон завибрировал ровно в два. Я извинилась и вышла на балкон. Сердце забилось быстрее, когда я увидела имя на экране.
- Алло.
- Привет, Василёк, - его голос был тёплым, несмотря на помехи. Слышен был шум трассы, голоса, рёв моторов. - Как ты там? Живая?
- Живая. У отца всё спокойно. Пытается быть хорошим.
- Это бесит?
- Немного, - призналась я. - Лучше бы он просто был собой. Тогда я хотя бы знаю, чего ждать.
- Понимаю, - он помолчал. - Слушай, у меня скоро старт. Я хотел услышать твой голос перед заездом. Типа талисман.
- Ты суеверный?
- Когда дело касается тебя - да.
Я закатила глаза, но улыбнулась.
- Нугзар, пожалуйста, не гони слишком быстро. Просто... пожалуйста. Я не хочу, чтобы ты разбился.
- Я не разобьюсь, - сказал он. - Я обещаю. Ради тебя буду осторожным. Ну, почти.
- Нугзар.
- Ладно, ладно. Обещаю. После гонок приеду к тебе.
- Я у отца. Он тебя не пустит.
- Меня никто не остановит, - я буквально услышала его ухмылку через трубку. - До вечера, Василёк.
- До вечера.
Я повесила трубку и прижала телефон к груди. С ним всё было иначе. С ним я забывала о страхе, забывала о прошлом. С ним я была просто Наташей. Его Васильком.
Вечер наступил быстрее, чем я ожидала. Отец уехал по каким-то делам, Ольга читала книгу в гостиной, а мне позвонил Лёша.
- Привет. Ты в городе? У отца?
- Да.
- Может, прогуляемся? Я недалеко. Соскучился.
Я согласилась. С Лёшей было легко. После нашего разговора в парке, когда я сказала ему правду, между нами ничего не изменилось, он остался моим другом, и я была этому рада.
Мы встретились у фонтана. Он был в своей неизменной джинсовой куртке, волосы взъерошены ветром. Мы пошли по аллее, и я вдруг начала говорить. Много. Очень много. О Нугзаре. О том, какой он противоречивый. Как может быть грубым и наглым, а через минуту нежным и заботливым. Как он душил меня, а потом обнимал так, что я забывала обо всём. Как он смотрит на меня, будто я самая ценная вещь на свете. Как он целует мои шрамы.
Лёша слушал молча. Иногда кивал, иногда хмурился. Когда я замолчала, он сказал:
- Ты его любишь.
Я замерла.
- Думаешь?
- Ты говоришь о нём так, как никогда ни о ком не говорила. Твои глаза горят. Ты улыбаешься, даже когда жалуешься на него. Это любовь, Наташ. Не знаю, заслуживает ли он её, но это любовь.
Я опустила голову.
- Я боюсь, Лёш. Боюсь, что он опять сорвётся. Что всё это - игра.
- Мне кажется, он сам боится, - тихо сказал Лёша. - Я видел его тогда, у дома. Он смотрел на тебя так, будто ты - единственное, что не даёт ему упасть.
Я посмотрела на Лёшу. Он улыбнулся грустно, но искренне
- Ты хороший друг, - сказала я.
- Знаю, - он пихнул меня плечом. - А теперь иди. Кажется, твой суженый уже здесь.
Я обернулась. У края аллеи, в тени фонаря, стоял знакомый чёрный мотоцикл. И он. Нугзар.
Лёша кивнул мне, махнул рукой и ушёл. Я направилась к Нугзару. Чем ближе я подходила, тем яснее видела: с ним что-то не так. Он стоял, облокотившись на мотоцикл, и его лицо было мрачнее тучи. На скуле багровела свежая ссадина, рукав куртки был порван, на костяшках - следы крови.
- Что случилось? - ахнула я, подбегая. - Ты разбился?
- Упал, - коротко бросил он. - На повороте. Не вписался. Но встал и выиграл.
- Ты же обещал быть осторожным! - я схватила его за руку, осматривая ссадину.
- Я был осторожен, - он выдернул руку. - Но там был Руслан. Он меня подрезал. Я чудом увернулся, но асфальт всё равно встретил.
- Нугзар...
- Всё нормально, - он выдохнул, потёр лицо. - Просто злюсь. Не на тебя. На себя. На него. На всё.
Я стояла перед ним и не знала, что делать. Он был раздражённый, колючий, как в те первые дни, когда мы только встретились. Но я видела не только это. Я видела усталость в его глазах. Видела, как он смотрит на меня - не зло, а скорее виновато.
- Садись, - вдруг сказал он, кивая на мотоцикл.
- Зачем?
- Просто сядь. Я не повезу тебя никуда. Просто... посиди.
Я осторожно села на сиденье. Он остался стоять рядом, возвышаясь надо мной. Потом вдруг положил обе руки на мои колени и наклонился ближе. Его лицо было в нескольких сантиметрах от моего.
- Я хотел тебя увидеть, - сказал он тихо. - Сразу после гонок. Первая мысль была не кубок, не деньги, не Руслан. Ты.
- Ты меня пугаешь, когда такой, - прошептала я.
- Какой?
- Злой. Раздражённый. Я боюсь, что ты...
- Я никогда тебя не ударю, - перебил он. - Я обещал. Я лучше себе руку сломаю. Но я не могу быть всегда милым, Наташа. Я такой. Я злюсь, я психую, я езжу слишком быстро. Но ты... - он выдохнул. - Ты единственное, что меня тормозит. Понимаешь?
Я молчала. Его руки на моих коленях чуть сжались. Он наклонился ближе, чтобы поцеловать меня.
- Наташа!
Голос отца разорвал тишину, как выстрел. Я вздрогнула и обернулась. Игорь Лазарев стоял на крыльце дома и смотрел на нас. Его лицо было каменным.
- Это что здесь происходит? - его голос звучал ровно, но в нём звенела сталь.
Нугзар выпрямился. Его руки соскользнули с моих колен, но он не отошёл. Я видела, как он напрягся, как сжались его челюсти.
- Пап, я... - я соскочила с мотоцикла. - Это Нугзар. Он приехал за книгой. Я обещала дать ему учебник по алгебре
Отец перевёл взгляд на Нугзара. Они стояли друг напротив друга - мой биологический отец и человек, которого я... любила? Да, наверное, любила. Это было как столкновение двух миров. Отец с его холодным осуждением, Нугзар с его молчаливой, напряжённой гордостью.
- За книгой? - переспросил отец скептически. - И поэтому он держал руки на твоих коленях?
- Мы просто разговаривали, - сказала я, чувствуя, как голос дрожит.
Нугзар молчал. Он смотрел на моего отца, и я видела, что он сдерживается изо всех сил. Ради меня.
- Иди домой, Наташа, - отрезал отец. - А ты, - он посмотрел на Нугзара, - уезжай. Сейчас же.
Нугзар перевёл взгляд на меня. В его глазах была ярость - и что-то ещё. Вопрос. Я едва заметно кивнула: «Пожалуйста, не надо. Уезжай».
Он выдохнул, сел на мотоцикл и завёл мотор. Через секунду его уже не было, только рёв двигателя растворялся в ночи. Я стояла на тротуаре, чувствуя, как внутри всё разрывается от бессилия.
- В дом, - бросил отец. - Сейчас же.
Я пошла. И в тот момент поняла окончательно: отец и Нугзар никогда не поладят. Никогда. Как два хищника на одной территории. И я между ними.
Ночью я лежала в чужой кровати, в чужой комнате, и не могла уснуть. Дом отца был тихим, даже слишком. Ни скрипа половиц, ни голосов за стеной. Только мои мысли, тяжёлые и неотвязные.
Я думала о Нугзаре. О том, какой он. Наглый. Грубый. Пошлый. Он мог сказать такое, от чего у меня уши горели. Мог облапать меня на глазах у всей школы и даже не смутиться. Он не признавал авторитетов, нарушал правила, доводил учителей до белого каления. И при этом он был заботливым. Ласковым. Любящим. Он целовал мои шрамы так, будто это были драгоценности. Он приезжал ко мне, когда я болела. Он защищал меня от всего мира, даже от собственного гнева - он, человек, который привык крушить всё на своём пути, сдерживался ради меня. Как это уживалось в одном человеке? Как он мог быть одновременно ураганом и тихой гаванью?
Я закрыла глаза и представила, что я не здесь. Что я в его комнате, на его кровати. Его рука под моей головой, его нога на моих бёдрах, его дыхание на моей шее. Я вспомнила то утро, как проснулась от его объятий, как его руки скользили по моему телу, как он шептал мне пошлые комплименты, и я краснела, но не хотела, чтобы он останавливался. Вспомнила его татуировку на груди. Вспомнила, как впервые увидела её в раздевалке и те синяки. И поняла: он не просто так стал таким. Его грубость - это броня. Его наглость - это маска. А под ней мальчишка, который до сих пор боится отца и не знает, как быть любимым.
Я достала телефон и набрала Аню. Она ответила после второго гудка.
- Наташ? Ты чего не спишь?
- Не могу. Мысли.
- О Нугзаре?
- О нём, - я вздохнула. - Ань, скажи, это нормально - любить человека, которого боишься?
На том конце повисла пауза.
- Ты его боишься? - спросила Аня серьёзно.
- Не так, как раньше. Я знаю, что он меня не ударит. Но я боюсь его... чувств. Его интенсивности. Его гнева - не на меня, а вообще. Он как огонь. Может согреть, а может сжечь.
- Но ты его любишь?
- Кажется, да.
- Тогда это нормально, - сказала Аня. - Любовь - это не всегда спокойствие. Иногда это шторм. Главное, чтобы вы держались вместе. И чтобы он не переходил черту.
- Он старается. Правда. Я вижу.
- Тогда дай ему шанс. И себе.
Мы проговорили почти всю ночь. О Нугзаре, об отце, о Лёше, о школе, о рисунках, о будущем. Аня была тем якорем, который держал меня на плаву. И к тому моменту, когда за окном начало светать, я чувствовала себя немного легче.
Я всё ещё не знала, что будет завтра. Не знала, как объяснить отцу то, что он никогда не поймёт. Не знала, справимся ли мы с Нугзаром. Но одно я знала точно: когда я вернусь домой, он будет ждать меня. На своём балконе. Или на лавочке у подъезда. Или на своём чёрном мотоцикле, с ссадиной на щеке и усталой улыбкой. И я сяду к нему, и обниму его, и мы просто будем вместе. Шторм или тишина - не важно. Главное - вместе.