Васильки на асфальте

Утро началось с запаха бензина и машинного масла. Я стоял в мастерской деда, закатав рукава до локтей, и копался в двигателе старого «Харлея», который притащили на ремонт. Руки по локоть в смазке, на лбу испарина, но настроение - просто в космос. Солнце светило сквозь пыльные окна гаража, из старого приёмника орал рок, и всё было правильно. Я чувствовал, как работа спорится, как металл слушается моих пальцев, и понимал: я на своём месте. Здесь я не сын Андрея Гибадуллина. Здесь я просто Гиб, внук Михаила Петровича, механик и гонщик.
- Нугзар, ты чего лыбишься, как кот, сметаны объевшийся? - Миша подошёл сзади, вытирая руки ветошью. Он помогал мне с проводкой. Даня сидел на старом ящике и пил колу, свесив ноги.
- Деньги пахнут, - ответил я, кивая на «Харлей». - Хозяин обещал пятнашку сверху, если сделаю за три дня. А я сделаю за два.
- Ну ты и машина, - хохотнул Даня. - Тебе бы в Формулу-1, а не в нашем колхозе масло менять.
- Я везде хорош, - я ухмыльнулся, затягивая гайку. - И в колхозе, и в Формуле, и вообще. Мне мама говорила.
- Мама тебе такого не говорила, - фыркнул Миша.
- Говорила. Ты просто не слышал. Ты был занят - жрал.
- Ой, да пошёл ты! - Миша беззлобно швырнул в меня ветошью. Я поймал, швырнул обратно. Мы заржали.
Такие моменты я любил. Когда всё просто. Когда есть работа, есть друзья, есть цель. И есть она. Наташа. Мысль о ней грела сильнее, чем солнце за окном. Я ещё не знал, что между нами происходит, но то, что было вчера - её губы, её растерянный взгляд, её «дай мне подумать» - не выходило из головы. Я хотел сделать всё правильно. Только вот я не умел. Я умел гонять, драться, зарабатывать деньги, разбирать движки. А ухаживать за девушкой, которую я не хочу просто трахнуть и бросить, а хочу... чего я хочу? Чтобы она была со мной. Чтобы смотрела на меня без страха. Чтобы улыбалась.
- Слышь, парни, - сказал я, откладывая гаечный ключ. - Мне нужен совет.
- Ого, - Даня чуть не подавился колой. - Нугзар Гибадуллин просит совета? Записываем в анналы.
- Заткнись, - я взял телефон. - Это по поводу девушки.
- По поводу Лазаревой, - уточнил Миша, и его ухмылка стала шире. - Ты думаешь, мы не заметили, как ты на неё смотришь?
- Я на неё не смотрю, - я нахмурился.
- Ты на неё смотришь так, как на свой байк перед гонками. Типа «моя, хочу, разгонюсь и никому не отдам», - Даня хохотнул. - Мы не тупые, друг
Я вздохнул. Спорить было бессмысленно.
- Ладно. Допустим. Что мне делать? Как её... ну, задобрить? Чтобы она не боялась. Чтобы поверила.
- Слушай, - Миша потёр подбородок. - Ты у нас, конечно, красавчик, но ты её душил. Это не лучший способ флирта.
- Я знаю! - я хлопнул ладонью по столу. - Я идиот. Я уже понял. Что дальше?
- А ты позвони Ане, - предложил Даня. - Она дружит с Наташей, она знает, что та любит. И вообще девчоночьи секреты - это к Ане.
Я задумался. Аня. Она реально была единственной девчонкой в нашей компании, которая не бесила. Тихая, умная, рисовала свои аниме, дружила с Наташей. И она никогда меня не боялась.
Я вышел из гаража и набрал её номер.
- Алло? - голос Ани был удивлённый. - Нугзар? Ты мне звонишь? Что-то случилось?
- Нет. То есть да. Мне нужен совет.
- От меня?
- От тебя. Слушай, Ань. Как задобрить девушку? Если ты, ну, накосячил. Сильно. А она тебе... важна. Что сделать, чтобы она поверила, что ты серьёзно?
На той стороне повисла пауза. Потом Аня тихо засмеялась.
- Ты про Наташу?
- Я не говорил, что про неё.
- Нугзар, все знают, что про неё. Даже слепой увидит, как ты на неё смотришь.
- Бля, - я выдохнул. - Ладно. Про неё. Что делать?
- Искренне. Просто будь искренним. Она боится не тебя, а того, что ты можешь сделать в следующую минуту. Она не знает, чего от тебя ждать. Покажи ей, что ты стабильный. Что ты не сорвёшься.
- И всё?
- Ну... обними её. Объятия - это важно. Когда она будет готова. И поцелуй. Крепко и нежно. Тогда она точно растает. Но не дави, Нугзар. Она должна прийти к этому сама.
- Спасибо, - я выдохнул. - Правда, Ань. Спасибо.
- Не обижай её, - добавила она тихо. - Она слишком много пережила.
- Я знаю. Не обижу.
Я повесил трубку и вернулся в гараж. Парни смотрели на меня с любопытством.
- Ну что?
- Обнять и поцеловать, - задумчиво повторил я. - И быть искренним.
- Ты - и искренним? - Миша поднял бровь. - Ты же Гибадуллин. У тебя на лице вечная маска «мне похер».
- Значит, научусь, - отрезал я.
Когда я закончил с «Харлеем», солнце уже клонилось к закату. Дед, довольный работой, отсчитал мне деньги, хлопнул по плечу и сказал, что я молодец. Я убрал купюры в карман и поехал домой. Там меня ждал отец.
- Нугзар, - окликнул он меня из гостиной, когда я проходил мимо. - Зайди.
Я зашёл. Отец сидел в кресле, просматривая какие-то документы. Мама была на кухне, Амина играла в своей комнате. Он поднял на меня глаза - и я увидел в них что-то странное. Не злость. Любопытство.
- Ты последние дни какой-то... другой, - сказал он. - Летаешь. Сияешь. Что-то случилось?
- Ничего, - я пожал плечами, но, поймав его взгляд, добавил: - Девушка.
- Девушка? - его бровь поползла вверх. - Кира? Я думал, ты её бросил.
- Не Кира. Другая.
- Кто?
- Новенькая. Лазарева.
Он замер. Отложил бумаги. Я видел, как в его глазах промелькнула целая гамма эмоций: узнавание, удивление, что-то ещё. Он знал, кто такая Лазарева. Знал, что это дочь Дмитрия.
- Лазарева, - повторил он медленно. - Наташа?
- Да.
Он долго молчал. Потом вдруг усмехнулся, но в усмешке этой было что-то серьёзное.
- Нугзар, - сказал он. - Я знаю Дмитрия много лет. Он хороший человек. И дочь у него хорошая. Если ты что-то с ней сделаешь, - он сделал паузу, - я тебе лично кое-что отрежу.
Я вытаращился на него. Он шутил? Его лицо было серьёзным, но в глазах плясали чёртики. Я не знал, что сказать.
- Понял? - уточнил он.
- Понял, - выдавил я.
- Хорошо. Иди.
Я вышел, чувствуя себя странно. Это был первый раз, когда отец говорил со мной как с равным. Как мужчина с мужчиной. И от этого было непривычно тепло.
Я поехал в магазин. Купил всё, что могло ей понравиться: её любимые шоколадные конфеты, которые я подсмотрел, когда лазил в её инстаграме; новую тетрадь для скетчей с плотной бумагой, о которой она писала в комментариях; набор маркеров, потому что старые, кажется, уже высыхали. И ещё букетик васильков. Искусственных, потому что живых в это время года не найти. Но всё равно васильки.
С пакетом и букетом я поднялся к её двери. Позвонил. Она открыла в том же халате, всё ещё бледная, но уже не такая измученная, как вчера. Увидела меня - и глаза расширились.
- Опять ты.
- Я, - я улыбнулся. - Можно?
- Ты всё равно войдёшь.
- Верно мыслишь, - я шагнул в прихожую и протянул ей букет. - Это тебе.
Она взяла его, посмотрела на синие лепестки, и что-то дрогнуло в её лице.
- Васильки?
- У тебя глаза такие же, - сказал я. - Я же говорил.
Она промолчала, но букет прижала к груди. Я разулся и прошёл за ней в комнату. В её комнату, где я ещё не был. Моё сердце забилось быстрее.
- Ого, - я огляделся. - Тут чисто.
- Убираюсь иногда, - она села на кровать.
Я рассматривал стены. Рисунки её, явно. Портреты, пейзажи, какие-то фэнтезийные драконы. И тут я заметил вид из окна. Из её окна прекрасно просматривался мой балкон.
- Та-а-ак, - я повернулся к ней с ухмылкой. - Лазарева, а ну иди сюда.
- Зачем?
- Смотри. Из твоего окна идеальный вид на мой балкон. На мою комнату. Я помню, как ты на меня пялилась в первый день. Ты, случайно, не извращенка? Подглядываешь за мной?
Она вспыхнула.
- Я не подглядываю! Это ты подглядывал! Ты написал на своем стекле об этом!
- Это другое, - я продолжал ухмыляться. - Я делал это с благородной целью.
- С какой?
- Понятия не имею. Но точно благородной.
Она закатила глаза, но уголки её губ дёрнулись. Я заметил фотографии на стене. Аня, Даня, её родители. И ни одного меня.
- А это что такое? - я театрально прижал руку к сердцу. - Фотографии. Тут есть Аня, есть Даня, есть даже дурацкий закат. А где я? Где портрет красавчика Гибадуллина?
- В мусорке, - фыркнула она.
- Обидно. Очень обидно. Я, между прочим, очень фотогеничный. У меня скулы острые, как нож. Девчонки в обморок падают.
- Я заметила. Особенно когда ты их душишь.
Я поморщился.
- Заслужил. Ладно. Но я исправлюсь, Василёк. Честно.
Я подошёл к ней. Близко. Она сидела на кровати, я стоял прямо перед ней, глядя сверху вниз. Она подняла глаза, и я увидел в них не страх. Настороженность, да. Но и что-то ещё.
- Что ты делаешь? - спросила она тихо.
- Обнимаю, - я наклонился и притянул её к себе, заставив встать. Мои руки легли на её талию, потом спустились чуть ниже, на ягодицы. Она чуть вздрогнула, но не оттолкнула. Её ладони упёрлись в мою грудь не сильно, не отталкивая, а так, будто она просто держалась.
- Ты говорил, что не будешь давить.
- Я не давлю, - я наклонился к её уху. - Я просто стою. И обнимаю. Это разрешено?
- Допустим.
- Отлично. Тогда слушай. Ты очень красивая. Твоя фигура просто бомба. У тебя кожа мягкая, как... не знаю. Как очень мягкая вещь. Я не поэт.
- Заметно.
- Заткнись, - я усмехнулся и поцеловал её в шею, чуть ниже уха. Она снова вздрогнула, но на этот раз иначе. Её дыхание на секунду сбилось. - Я хочу, чтобы ты знала: я на полном серьёзе. Ты мой Василёк. И я тебя никому не отдам.
- Ты слишком самоуверен.
- Знаю, - я поцеловал её ещё раз, теперь в уголок челюсти. - Это часть моего шарма.
- У тебя нет шарма.
- Есть. Ты просто ещё не распробовала.
Я слегка сжал пальцы на её ягодицах не сильно, скорее играючи, и она наконец-то покраснела по-настоящему.
- Нугзар.
- Что?
- Ты невозможный.
- Знаю. Поехали со мной.
- Куда?
- На мотоцикле. Просто покататься. Ветер в лицо, скорость, адреналин. Тебе понравится.
- У меня нога болит.
- Я тебя посажу, привяжу, буду держать. Ты даже не почувствуешь.
- Нет, - она покачала головой. - Я боюсь мотоциклов.
- Это потому что ты не пробовала. А когда попробуешь, захочешь ещё. Как со мной.
- Ты опять?
- Всегда.
Она смотрела на меня и молчала. Я видел, как в её глазах борются страх и желание. Желание довериться. Я не давил. Просто стоял и обнимал её.
- Завтра, - сказала она наконец. - Завтра. Если нога будет лучше.
- Завтра так завтра, - я кивнул и поцеловал её в лоб. - Я запомнил.
Она чуть улыбнулась. Я остался до вечера. Мы сидели на диване, я смотрел её рисунки, она иногда рассказывала про художественную школу, про архитектуру, про то, что хочет строить дома. Я слушал, и мне было правда интересно. Потом мы заказали пиццу, ели прямо из коробки и спорили, какой фильм включить. Я предлагал боевики, она - что-то про художников. Сошлись на «Интерстелларе».
И где-то посреди фильма я понял, что планирую. В голове сами собой рисовались картинки: дача деда, большая поляна, шашлыки. Я приглашу всех - Мишу, Даню, Аню. И её. Мы будем сидеть у костра, и я буду держать её за руку, и все будут знать, что она моя.
- Ты чего лыбишься? - спросила она, заметив.
- Планирую, как мы будем праздновать.
- Что?
- То, что ты моя девушка.
- Я ещё не согласилась.
- Согласишься, - я ухмыльнулся. - Ты уже почти.
Она вздохнула и уткнулась в экран. Но я видел, как её губы дёрнулись в улыбке.
Позже, когда фильм закончился, я снова перевязывал её ногу. Она сидела на кровати, я - на полу перед ней. Размотал старые бинты, осмотрел раны. Опухоль спала, швы держались.
- Заживает, - сказал я. - Через пару дней будешь бегать.
- Спасибо.
Я обрабатывал кожу, когда мой взгляд упал на её бёдра. Шрамы. Те самые - старые и свежие. Я замер. Она заметила и напряглась, попыталась прикрыться полой халата.
- Не прячь, - сказал я тихо.
- Нугзар...
- Я сказал - не прячь.
Я протянул руку и провёл пальцами по белым линиям. Осторожно, едва касаясь. Они были шершавыми на ощупь, неровными. Я гладил их, изучал, чувствовал, как она дрожит под моими пальцами.
- Откуда они? - спросил я, хотя знал ответ.
- Я же говорила - не твоё дело.
- Моё, - я поднял глаза. - Если ты моя, то всё твоё моё. И шрамы тоже.
- Я не твоя.
- Пока что.
Я наклонился и поцеловал её колено. Потом ещё раз, выше. Провёл губами по тем самым линиям - по старым белым шрамам, по свежим розовым. Она замерла. Её дыхание стало частым, прерывистым.
- Ты что делаешь? - прошептала она.
- Целую, - я поднял глаза, не отрывая губ от её кожи. - Ты против?
Она молчала. Я поцеловал ещё раз, теперь выше, туда, где кончались шрамы и начиналась гладкая кожа. Мои руки гладили её бёдра, осторожно, бережно. Я не хотел её пугать. Я хотел, чтобы она чувствовала: она красивая. Каждая часть её тела. Даже шрамы. Особенно шрамы.
- Ты красивая, - прошептал я. - Вся. Даже здесь. Особенно здесь. Потому что это ты.
Она ничего не ответила. Но когда я поднял голову и посмотрел на неё, в её глазах блестели слёзы. Не от боли. От чего-то другого.
- Эй, - я выпрямился, взял её лицо в ладони. - Ты чего?
- Ничего, - она шмыгнула носом. - Просто... никто никогда...
- Я знаю, - я прижался лбом к её лбу. - Теперь есть я.
Я не знал, что будет завтра. Не знал, сядет ли она на мой мотоцикл, согласится ли быть моей, захочет ли вообще иметь со мной дело. Но одно я знал точно: я не отступлю. Она мой Василёк. И я сделаю всё, чтобы она перестала бояться. Меня. Себя. Весь мир. Я не знал, что такое любовь, пока не встретил её. И теперь, кажется, начинал понимать.