Васильки на асфальте

Он позвонил в субботу утром. Я только вышла из душа, волосы были мокрыми, с кончиков капало на плечи. Телефон завибрировал на тумбочке, и я, даже не глядя на экран, уже знала кто это. Интуиция, наверное. Или просто привычка - он звонил раз в несколько дней, как по расписанию, словно ставил галочку в своём списке «хороший отец».
- Привет, Наташ. Как дела?
- Привет, пап. Нормально.
- Давай встретимся? Я привёз тебе подарок.
Я замерла с полотенцем в руках. Подарок? Он никогда не дарил мне подарков. На дни рождения переводил деньги на карту - всегда одну и ту же сумму, будто платил алименты за эмоции. А тут подарок. Что-то внутри сжалось, но я сказала «хорошо». Потому что он мой отец. Потому что я всё ещё надеялась, сама не зная на что.
Мы встретились в кафе в центре. Он сидел за столиком у окна, в своём неизменном сером пальто, с чашкой эспрессо. При виде меня он встал, неловко обнял - я почувствовала запах его одеколона, резкий, официальный, такой же, как он сам. Мы сели друг напротив друга, и между нами сразу выросла стена. Она всегда была там, эта стена, но в этот раз казалась особенно высокой.
- Ты изменилась, - сказал он, разглядывая меня. - Повзрослела.
- Жизнь заставляет, - ответила я нейтрально.
Он кивнул, полез в портфель, достал коробочку. Маленькую, обтянутую синим бархатом.
- Вот. Это тебе. Серьги. Настоящее серебро. Помню, ты в детстве любила серебро.
Я открыла коробочку. Серьги были красивые - тонкие, с крошечными сапфирами. Но они были не мои. Совсем не в моём стиле. Я никогда не носила сапфиры. Я вообще редко носила серьги. Он перепутал. Или купил первое, что попалось.
- Спасибо, пап. Красивые.
- Носи на здоровье, - он отпил кофе. - Как школа? Какие планы на поступление?
- Я хочу на архитектурный. Или в художественную академию. Пока думаю.
Он поморщился. Чуть заметно, но я увидела.
- Опять это рисование. Наташ, я же тебе говорил. Архитектор - это не профессия. Это баловство. Вот юриспруденция - это дело. Или экономика. Ты же умная девочка. Зачем зарывать талант в землю?
- Пап, я не хочу быть юристом. Я хочу рисовать.
- Это всё мать, - он откинулся на спинку стула, и его лицо стало жёстким. - Лена всегда затаптывала твоё мнение, навязывала свои дурацкие идеи. Если бы ты жила со мной, я бы из тебя человека сделал.
Я смотрела на него и чувствовала, как внутри закипает гнев. Не взрывной, как с Нугзаром, а холодный, тягучий, как лава под коркой льда. Он говорил про маму, про Диму, про то, что они меня «портят». Он говорил, и я понимала: он не слышит меня. Вообще. Я для него не человек, а проект, который пошёл не по плану. Он даже не заметил, что я сжала кулаки под столом, что желваки заходили на скулах, что глаза стали влажными не от грусти, а от бессильной ярости.
- Извини, пап. Мне пора.
- Что? Мы же только начали.
- Мне правда пора. Спасибо за серьги.
Я встала, накинула куртку, схватила рюкзак. Он что-то говорил мне вслед, но я уже не слушала. Просто шла к выходу, чувствуя, как слёзы душат горло. Не здесь. Не при нём. Я не дам ему увидеть, как он меня ранил. Он не заслуживает моих слёз.
Настроение было испорчено на весь день. Я вернулась домой, бросила серьги в ящик стола, даже не распаковав, и залезла под одеяло. Мама стучалась, спрашивала, что случилось, но я сказала, что устала. Папа принёс чай с лимоном, поставил на тумбочку и тихо вышел. Они понимали. Они всегда понимали без слов.

В понедельник всё пошло наперекосяк с самого утра.
Я пришла в школу, и что-то изменилось. Это было в воздухе, как электричество перед грозой. Люди, с которыми я нормально общались, теперь отводили глаза. Кто-то хихикал за моей спиной. Кто-то перешёптывался, глядя на меня.
Я не сразу поняла, в чём дело. А когда поняла, внутри всё оборвалось.
- Шестёрка, - бросил мне вслед какой-то парень из параллельного класса, проходя мимо.
- Что? - я обернулась, но он уже ушёл.
- Шестёрка Лазарева, - донеслось из компании девчонок у окна. Хихиканье.
Я шла по коридору, чувствуя, как горят щёки. Шестёрка. Это слово прилипло ко мне, как грязь. Почему? Откуда?
На первой перемене меня отловили Аня и Даня. Они затащили меня в пустой кабинет рисования, закрыли дверь.
- Наташ, мы должны тебе кое-что рассказать, - начала Аня. Она была бледная и злая. - Это всё Кира.
- Кира? - я непонимающе моргнула. - При чём тут она?
- Она распускает слухи, - пояснил Даня. - Говорит, что ты увела у неё Нугзара. Что ты специально к нему лезешь. Что ты... ну, в общем, всякое говорит. И это она придумала «шестёрка». Типа ты шестёрка, которая пытается играть на чужом поле.
- Я его не уводила! - я почти кричала. - Я его ненавижу! Он меня лапал, он ударил моего друга, он мне угрожал! Какое «увела»?!
- Мы знаем, - Аня обняла меня. - Мы знаем. Но Кира... она сама вешается на него. Он её то отшивает, то принимает обратно. И сейчас она распустила слух, что они снова вместе. И что ты пыталась их разбить.
Я закрыла лицо руками. Вот, значит, как. Месть отвергнутой девушки. И Нугзар, конечно, молчит. Ему плевать. Он даже не опровергнет.
На большой перемене я увидела их своими глазами. Кира сидела у Нугзара на коленях. Прямо в столовой, при всех. Она обвивала его шею руками, что-то шептала на ухо, а он... он не отталкивал её. Сидел с каменным лицом, смотрел в телефон, даже не обнимал в ответ. Но и не сбрасывал. И этого было достаточно. Все видели: Кира - девушка Гибадуллина. А Лазарева - шестёрка, которая пыталась его увести.
Я поймала его взгляд. На секунду. Он поднял глаза от телефона и посмотрел на меня. В его лице было что-то странное - не злость, не насмешка, а какая-то мрачная обречённость, словно он сам ненавидел то, что происходит, но не мог остановиться. Или не хотел.
Я отвернулась и села за другой стол. Есть не хотелось.
К концу дня атмосфера накалилась до предела. Я вошла в класс перед последним уроком и увидела, что моя парта изрисована. Чёрным маркером, неровным почерком: «ШЕСТЁРКА», «УБИРАЙСЯ ОБРАТНО», «ЛАЗАРЕВА - ШЛЮХА». Я стояла и смотрела на это, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Руки тряслись. Кто-то в классе засмеялся. Кто-то, наоборот, отвёл глаза.
- Кто это сделал? - мой голос прозвучал глухо, но все услышали.
Тишина.
- Я спрашиваю - кто?
- Да какая разница, - раздался голос с задней парты. Нугзар. Он сидел, развалясь, на своём месте, и смотрел на меня с той самой ухмылкой. - Правду же написали.
Вот тут меня прорвало.
- Правду? - я развернулась к нему. - Ты знаешь, что это неправда! Ты знаешь, что я никогда к тебе не лезла! Это ты ко мне лезешь! Ты подглядываешь за мной, ты лапаешь меня, ты преследуешь меня! А теперь твоя сумасшедшая девка травит меня, и ты сидишь молча, как трус!
Он встал. Медленно, как хищник, которого разбудили.
- Заткнись, Лазарева.
- Или что? Ударишь меня, как ударил Лёшу? Давай! Покажи всем, какой ты герой!
Он подошёл вплотную. Его глаза горели, челюсть сжата.
- Я сказал - заткни свою пасть, сука.
- А ты закрой свою, придурок самовлюблённый.
И тут он схватил меня. Резко, грубо, одной рукой за плечо. Я не успела среагировать. В следующую секунду он развернул меня спиной к себе и зажал локтем горло. Не сильно, но достаточно, чтобы перехватило дыхание. Его дыхание обжигало мне ухо. Я чувствовала его тело, прижатое к моей спине, и его голос:
- Вот так, детка. Вот так ты со мной разговаривать не будешь. Поняла?
- Отпусти... - прохрипела я.
Он держал ещё пару секунд. Потом резко разжал руки, и я упала на пол, ударившись коленями. Он посмотрел на меня сверху вниз, и в его лице не было ничего - ни злости, ни удовольствия. Пустота. Потом он развернулся и вышел из класса.
Аня и Даня бросились ко мне, помогли подняться. Миша напролом пошёл за Нугзаром. Кто-то в классе испуганно молчал, кто-то, кажется, снимал на телефон. Но я ничего не видела. Я вырвалась, выбежала в коридор, добежала до туалета, закрылась в кабинке и разревелась. До истерики, до боли в горле, до красных пятен на лице. Я плакала и плакала, не могла остановиться. Все эти дни, вся эта грязь, которую на меня выливали, накопилась и прорвалась.
На уроки я не пошла. Просто сидела в туалете, пока не прозвенел последний звонок, а потом, когда коридоры опустели, выскользнула из школы и побрела домой.
Уже у самого подъезда я услышала шаги за спиной. Быстрые, тяжёлые. Я обернулась, и сердце упало. Нугзар. Он нагонял меня, и в его лице было что-то, чего я раньше не видела - какая-то лихорадочная, отчаянная решимость.
- Лазарева! Стой!
Я не стала останавливаться. Ускорила шаг. Он догнал меня в два счёта, схватил за плечо и резко развернул, прижимая спиной к стене дома. Я оказалась зажатой между ним и кирпичной кладкой.
- Ты... - начал он, тяжело дыша. Его руки дрожали. - Я тебя...
- Немедленно отойди от моей дочери!
Этот голос. Папа. Я никогда не слышала, чтобы он говорил таким ледяным, стальным, смертельно спокойным тоном. Он стоял в дверях подъезда, и его лицо было бледным от гнева. Кулаки сжаты. Он смотрел на Нугзара, и я увидела, как тот побледнел. Пальцы, сжимавшие моё плечо, мгновенно разжались. Он отступил на шаг, потом ещё на один.
- Я... - его голос сорвался. - Я ничего...
- Ты ничего? - папа шагнул ближе, встал между мной и Нугзаром. Он был ниже его, но в эту секунду казался выше. - Ты прижимаешь мою дочь к стене, и ты «ничего»? Я работаю на твоего отца, Гибадуллин. Я уважаю твоего отца. Но если ты ещё раз прикоснёшься к Наташе, я забуду, кто твой отец. Ты меня понял?
Нугзар молчал. Его лицо было серым, как асфальт под ногами. Он не выглядел как наглый король. Он выглядел как побитый пёс, который увидел хозяина. Он кивнул. Просто кивнул, не говоря ни слова, развернулся и пошёл прочь, почти бегом.
Папа обернулся ко мне. Его лицо смягчилось, он взял меня за плечи, заглянул в глаза.
- Наташа. Ты в порядке? Он тебе что-то сделал?
- Нет, пап. Ты вовремя.
- Пойдём домой. Пойдём, родная.
Дома мама напоила меня чаем с ромашкой, папа сидел рядом и держал за руку. Я не рассказывала им всего - про буллинг, про «шестёрку», про парту. Не хотела, чтобы они волновались. Сказала, что просто повздорили с одноклассниками. Но когда вечером я зашла в телефон, у меня опустились руки.
Сообщения. Десятки сообщений. В личку инстаграма, в телеграм, даже в тикток, которым я почти не пользовалась. «Шестёрка, вали из школы», «Ты позорище», «Убейся, Лазарева», «Никому ты не нужна», «Надеюсь, ты сдохнешь». Я читала это и чувствовала, как внутри что-то ломается. Словно кто-то разбивал меня на мелкие кусочки, и каждый осколок был острее предыдущего.
Я удалила все сообщения с телефона. Но слова остались. Они впечатались в мозг, как клеймо. «Никому ты не нужна». «Убейся». «Шестёрка».
Я не плакала. Я просто сидела на кровати, глядя в стену, и чувствовала, как внутри растёт знакомая, тёмная, зудящая пустота. Та самая, которая раньше заставляла меня брать лезвие. Я боролась. Я говорила себе: ты сильная, ты справлялась полгода, ты обещала папе, ты обещала психологу. Но голоса в голове были громче. «Ты никому не нужна». «Отец родной тебя не слышит». «Мать затаптывает твоё мнение». «Весь класс тебя ненавидит». «Нугзар тебя уничтожит». «Ты шестёрка».
Рука сама потянулась к ящику стола. Там, в глубине, за старыми скетчбуками, лежало лезвие. Я прятала его. Прятала от мамы, от папы, от себя. Но я знала, где оно. Всегда знала.
Я достала его. Холодный металл лёг в ладонь, как старый знакомый. Я закатала штанину. Старые шрамы белели на бледной коже. Я приставила лезвие и надавила. Боль была острой, чистой, отрезвляющей. Кровь выступила алыми бусинами и потекла вниз, к щиколотке. Я сделала ещё один порез. И ещё. С каждым разом становилось легче. Пустота внутри заполнялась болью, и боль была честной. Она не врала, как люди. Она не предавала.
Потом я обработала порезы, заклеила пластырем, натянула длинные штаны. И легла спать. Спала без снов. Просто чернота.

На следующий день я еле заставила себя пойти в школу. Каждый шаг давался с трудом. В классе на меня косились, но уже меньше - видимо, вчерашняя сцена с Нугзаром всех напугала. Самого Нугзара не было. Он пришёл позже, на третий урок, и снова сел со мной. Но даже не взглянул. Был бледный, с тёмными кругами под глазами, двигался как заведённый. Учительница спросила его о чём-то, он не ответил, просто смотрел в парту.
На большой перемене я задержалась в классе, чтобы собрать вещи. И тут услышала глухой стук. Обернулась. Нугзар стоял у доски, одной рукой держась за голову, и медленно оседал на пол. Его глаза закатились, ноги подкосились. Он рухнул, ударившись плечом о парту. И затих.
Я замерла. Потом бросилась к нему.
- Нугзар! Эй! Ты слышишь меня?
Он не отвечал. Лицо было белым как мел, дыхание поверхностным. Я опустилась на колени, попыталась нащупать пульс. Пластырь на виске сбился, и я увидела рану. Она была воспалена, покрасневшая, с желтоватой коркой. Инфекция. Или сотрясение, которое он не лечил.
- Нугзар, очнись, - я похлопала его по щекам. - Давай же!
В этот момент дверь распахнулась, и в класс влетела Кира.
- Что ты делаешь?! Отойди от него! - она схватила меня за волосы и рванула назад так, что я вскрикнула от боли.
- Отпусти! - я попыталась вырваться, но она держала крепко.
- Это ты виновата! Ты его довела! Ты!
- Кира, у него обморок, ему нужна помощь!
Но она не слушала. Она тащила меня за волосы к двери, выкрикивая оскорбления. И тут в класс ворвались Миша и Даня.
- Отпусти её! - рявкнул Миша, хватая Киру за руки. Даня подскочил ко мне, помог подняться, заслонил собой.
- Ты в порядке? - спросил он, заглядывая мне в лицо.
- Там Нугзар... - только и смогла выдавить я.
Миша уже склонился над другом, пытаясь привести в себя. Кира что-то визжала в коридоре, но её уже уводила завуч. А Даня вдруг обнял меня. Крепко, по-настоящему.
- Прости, - прошептал он. - За всё, что здесь творится. За Гиба, за Киру, за этих мудаков. Ты не заслужила.
И я разревелась. Прямо у него на плече. Тихо, без истерики. Просто слёзы текли, и я ничего не могла с ними сделать. Даня гладил меня по спине и ждал.
Вечером я позвонила Лёше. Рассказала всё: про буллинг, про Нугзара, про Киру, про сегодняшний обморок, про порезы. Он слушал молча, не перебивая. А когда я закончила, сказал:
- Я приеду завтра. В школу. И с этим Гибадуллиным поговорю отдельно.
- Лёш, не надо. Он опасен.
- А мне плевать. Я тебя в обиду не дам. И не смей больше себя резать, слышишь? Если захочешь, звони мне. Ночью, днём, когда угодно. Я приеду.
- Хорошо, - прошептала я.
- Обещаешь?
- Обещаю
Мы попрощались. Я легла в кровать, уставилась в потолок. Нугзар в больнице. Или дома. Я не знала. Но я знала, что этот день что-то изменил. Что-то сдвинулось. И что завтра всё может стать ещё сложнее. Но сегодня, впервые за долгое время, я чувствовала не только боль. Я чувствовала, что не одна. Что есть Аня, Даня, Лёша, мама и папа Дима. И что это уже немало.
Я закрыла глаза и попыталась уснуть. Завтра будет новый день.