Васильки на асфальте

Голова трещала так, будто по ней всю ночь лупили кувалдой. Я проснулся от того, что солнечный свет резанул по глазам даже сквозь закрытые веки. Суббота. Обычно я спал до полудня, но сегодня организм сам выдернул меня из сна в восемь утра. Видимо, сотрясение - та ещё дрянь. Я сел на кровати, и комната поплыла. Пришлось замереть, вцепиться пальцами в край матраса и ждать, пока мир перестанет вращаться. Пластырь на виске натягивал кожу, под ним саднило. Я потрогал его кончиками пальцев и тут же вспомнил её.
Наташа. Её холодные пальцы на моём виске. Её сосредоточенное лицо, когда она прижимала пластырь. Она сделала это молча, не глядя мне в глаза, и в этом было что-то такое... странное. Не жалость. Жалость я ненавижу. А что-то другое. Какая-то спокойная, деловитая забота, как будто она всю жизнь только и делала, что заклеивала раны таким, как я. Откуда она вообще знает, как обращаться с пластырем? Впрочем, не моё дело.
Я спустил ноги с кровати. Пора. Гонки не ждут.
На кухне было тихо. Мама оставила записку на столе: «Нуга, завтрак на плите. Я к тёте Зое, вернусь вечером. Люблю». Отец, судя по отсутствию ботинок в прихожей, уже уехал в офис. Даже в субботу. Даже после того, что случилось. Бизнес, мать его, не ждёт. Я налил себе кофе, выпил залпом, почти не чувствуя вкуса. Есть не хотелось. Тошнило до сих пор - последствие удара. Но я заставил себя проглотить пару ложек омлета. Нужны силы. Сегодня ставки высокие.
Я натянул чёрную толстовку, взял шлем и вышел. Мотоцикл ждал у подъезда. Мой зверь. Я купил его сам, на деньги, которые заработал за прошлый сезон. Отец не дал ни копейки. Он вообще не знал о гонках. Думал, я по выходным «у деда в гараже». Что ж, технически так и было.
Дедов гараж находился на окраине города, в старом промзоне, где ржавели остовы советских заводов и пахло машинным маслом. Здесь меня знали как Гиба, но не как сына Андрея Гибадуллина, а как внука Михаила Петровича. Дед был легендой. В семидесятых он гонял на «Жигулях» так, что менты крестились. Сейчас ему под семьдесят, но руки всё ещё твёрдые, а глаз острый. Он единственный, кто никогда не боялся моего отца. И единственный, кто никогда не поднимал на меня руку.
- Нугзар, явился! - дед встретил меня у ворот, в промасленном комбинезоне, с гаечным ключом в руке. - Чего бледный такой? Опять батя?
Я молча кивнул. Дед нахмурился, но ничего не сказал. Он просто пожал мне плечо и кивнул на мой байк.
- Сёдня заезд серьёзный. Эти, с Южного порта, привезут своего чемпиона. Говорят, он на «Кавасаки» летает, как чёрт. Не ссы, прорвёмся. Я тебе движок подшаманил - теперь на старте рванёшь, только держись.
Я сбросил толстовку, переоделся в гоночную кожанку. Дед подогнал байк, и мы вместе склонились над двигателем. Здесь, в гараже, среди запаха бензина и масла, мне становилось легче. Голова ещё болела, но это была терпимая боль. Боль, которую я контролировал. В отличие от той, другой.
- Дед, а ты когда-нибудь... боялся? - спросил я вдруг, не поднимая головы от карбюратора.
- Чего? - он вытер руки тряпкой.
- Ну... отца своего.
Дед помолчал. Потом сел на старый ящик, закурил.
- Мой был шахтёром. Приходил домой чёрный от угля и злой от усталости. Бил мать. Бил меня. Пока я не вырос и не дал сдачи. Один раз. Больше он нас не трогал.
- Ты его ударил?
- В челюсть. И ушёл из дома. Мне было шестнадцать. С тех пор я сам по себе. Но знаешь что, Нугзар? - он посмотрел на меня, и в его выцветших глазах была сталь. - Я не стал таким, как он. Я ни разу не ударил твою мать. И тебя не ударил. Ты можешь быть другим. Ты сам решаешь, кем быть.
Я ничего не ответил. Просто продолжил копаться в двигателе.
Гонки начались в полдень. Трасса проходила по заброшенному шоссе за промзоной - длинная прямая, потом резкий поворот, потом эстакада. Зрители - человек пятьдесят, в основном свои: байкеры, механики, девчонки в кожаных куртках. Я вырулил на старт и краем глаза заметил Мишу и Даню - они пришли поболеть, стояли с банками энергетика и орали что-то ободряющее.
Старт. Я рванул так, что переднее колесо на секунду оторвалось от асфальта. Ветер ударил в лицо, выбивая из глаз слёзы. Стрелка спидометра поползла вправо - сто, сто двадцать, сто пятьдесят. Двигатель ревел, как разъярённый бык. Я наклонился вперёд, сливаясь с машиной, и весь мир превратился в узкий туннель: дорога, разметка, финиш. Первое место. Как всегда. Деньги перекочевали в мой карман. Я даже не улыбнулся. Просто сунул купюры в рюкзак и поехал обратно в гараж.

Вечером я всё-таки решил прокатиться по городу. Просто так, без цели. Мотоцикл урчал подо мной, ветер трепал волосы. Я проезжал мимо центральной площади, мимо фонтана, где вечно тусили подростки, мимо кофейни, где подавали то самое какао, которое любила Аня. И тут я их увидел.

Наташа и этот её... Лёша.

Они выходили из кафешки на углу. Он держал её за руку. И она улыбалась. Ему. Я видел эту улыбку даже с дороги - тёплую, лёгкую, беззаботную. Мне она так никогда не улыбалась. Меня она била по щекам и называла придурком. А этого щенка держит за руку. Я сбросил скорость и поехал следом, держась метрах в тридцати. Они свернули в переулок, более тихий. Я припарковался, снял шлем и пошёл за ними пешком. Сердце колотилось где-то в горле. Сам не знаю, зачем я это делал. Просто внутри что-то горело, требовало действия.
Они остановились у киоска с мороженым. Он что-то ей говорил, она смеялась. Я подошёл сзади. Бесшумно, как хищник. Она стояла чуть позади Лёши, рассматривая витрину. И прежде чем мой мозг успел сказать «не делай этого», моя рука уже замахнулась и звонко шлёпнула её по ягодицам.
- Привет, детка. Давно не виделись.
Она взвизгнула, резко обернулась. Узнала. Её лицо исказилось от ярости.
- Ты! Ты что, совсем больной?!
- Немного, - согласился я, растягивая губы в ухмылке. - Но это не лечится. Как покатались? Я видел вас на площади. Милая парочка. Хотя, если честно, я думал, у тебя вкус получше.
Лёша шагнул вперёд. Он был ниже меня на голову, и я видел, как в его глазах плещется страх. Но он всё равно встал между мной и Наташей, выставив руку, будто мог меня остановить.
- Гибадуллин, отвали от неё. Ты уже получил своё.
- Что я получил? - я поднял бровь. - Пощёчину? Это было мило. Почти как прелюдия.
- Ты омерзителен, - процедила Наташа из-за спины своего защитника.
- А ты нимфетка с амбициями, - парировал я. - Думаешь, этот хлюпик тебя защитит? Он даже до плеча мне не достаёт.
- Зато у него есть мозги и сердце, - отрезала она. - Два органа, которых у тебя никогда не было. Ты просто самовлюблённый придурок. Пустой. Как твоя татуировка.
Вот тут внутри что-то щёлкнуло. Татуировка. Моя татуировка. Моё имя, моя клетка. Она даже не знает, что это значит. Не знает, через что я прошёл, чтобы её набить. Не знает ничего. Но судит. Как все.
- Если тебе здесь так плохо, - сказал я ледяным тоном, - можешь уйти из школы. Никто не держит.
- А вот не дождешься! - она сверкнула глазами. - Я останусь назло тебе. Буду ходить в школу каждый день, сидеть с тобой за одной партой и бесить тебя одним своим присутствием. Потому что ты этого не выносишь, да? Ты не выносишь, что кто-то тебя не боится.
Я сделал шаг к ней. Всего один. Но Лёша - чёрт бы его побрал - снова встал на пути. Его рука упёрлась мне в грудь.
- Я сказал, отвали.
Я посмотрел на его руку. Потом на его лицо. Потом на Наташу, которая замерла, глядя на нас расширенными глазами. И ударил. Коротко, без замаха - прямой в челюсть. Лёша отлетел на тротуар, как тряпичная кукла, проехался спиной по асфальту и затих. Наташа вскрикнула, бросилась к нему. А я развернулся и пошёл прочь. Не обернулся. Не хотел видеть её лица.
Внутри было пусто. Ни злорадства, ни удовлетворения. Просто пустота, какая-то вакуумная тишина, в которой эхом отдавались мои собственные шаги по асфальту. Я ударил человека. Опять. Может, я и правда монстр.
Дом встретил меня тишиной. В прихожей горел тусклый свет. Я разулся, повесил куртку и прошёл на кухню. Есть не хотелось, но надо было. Я сел за стол с тарелкой холодных макарон и просто жевал, глядя в одну точку. Механически. Без вкуса.
Скрипнула дверь. Вошёл отец. Я напрягся всем телом, но даже не поднял глаз. Он сел напротив. Молчал. Я чувствовал его взгляд на своей макушке. Потом он сказал:
- Нугзар. Я отправил маму к Зое. Амина в своей комнате. Давай поговорим.
Я кивнул, не разжимая губ. Он вдруг поднял руку, просто чтобы взять солонка, но я не знал этого. Я видел только движение: его ладонь идёт вверх, в мою сторону. Тело среагировало быстрее мозга. Я резко шарахнулся вбок, вжимая голову в плечи и закрываясь локтем. Стул подо мной скрипнул. Солонка с грохотом покатилась по столу.
Тишина. Я медленно опустил руки и посмотрел на отца. Он замер с протянутой рукой. На его лице было странное выражение -
боль? вина? Я не знал. Я никогда не видел у него такого лица. Он медленно встал, обошёл стол и вдруг обнял меня. Прижал к себе, прижал крепко, положив тяжёлую ладонь мне на затылок. От него пахло коньяком и дорогим парфюмом.
- Прости, сынок, - прошептал он. - Я не должен был. Я не хотел, чтобы ты... чтобы ты меня боялся.
Я стоял столбом, руки по швам. Что мне делать? Обнять в ответ? Оттолкнуть? Заорать? Я ничего не сделал. Просто стоял, чувствуя, как его дыхание шевелит мне волосы, и не мог выдавить ни звука. Через минуту он отпустил меня, сел обратно.
- Как прошёл день? - спросил он. Голос был мягкий, почти нежный. Таким голосом он говорил с мамой и с Аминой. Со мной - никогда.
- Нормально, - выдавил я.
- У деда был?
- Да.
- Хорошо. Дед - хороший человек. Я рад, что ты с ним. Слушай, я тут подумал... Может, в воскресенье поедем куда-нибудь? Втроём: ты, я и Амина? Куда-нибудь за город, шашлыки пожарим? Ты, я, дочка... семья.
Я поднял на него глаза. Он был серьёзен. И он ждал ответа. Чего он хотел? Искупить вину? Построить мост, который сам же сжёг?
- Я подумаю, - сказал я.
- Подумай, - он кивнул, встал, потрепал меня по голове и вышел.
Я остался один. Тарелка с макаронами остыла окончательно. Я отодвинул её, встал и пошёл в свою комнату. Закрыл дверь. Задёргивать шторы не стал, просто упал лицом в подушку и включил музыку в наушниках. Что-то тяжёлое, мрачное, с рваным ритмом и кричащим вокалом. Музыка заполнила голову, вытесняя всё - и её лицо, и лицо отца, и лицо того парня на асфальте. Я лежал так час, может, два. Потом разделся, бросил одежду на пол и остался в одних трусах.
Ночь. Я снова вышел на балкон. Голый по пояс, с кружкой остывшего чая, который заварил на автомате. Воздух был холодный, сентябрьский, пробирающий до костей. Я прислонился спиной к стене, чувствуя, как бетон холодит лопатки. Смотрел в небо. Звёзд почти не было: облака затянули.
Я не замечал, что она на меня смотрит. Мои глаза были закрыты. Я просто дышал, пытаясь найти внутри себя хоть что-то, за что можно зацепиться. Завтра воскресенье. Завтра снова к деду. Там я нужен. Там я что-то умею. Там я не монстр.
Потом я достал телефон и написал Мише:

«Слышь, брат. Мне нужна информация. Всё, что найдёшь. Леша. Друг Лазаревой. Где живёт, где учится, чем дышит. И ещё - кто он ей на самом деле. Сделаешь?»

Ответ пришёл через минуту:

«Без проблем, Гиб. Завтра всё будет».

Я убрал телефон в карман. Сделал глоток чая. Холодный. Как всё внутри. Я ещё не знал, зачем мне эта информация. Просто хотел знать. Просто не мог оставить её в покое. Просто... это было сильнее меня.