Васильки на асфальте

Утро началось с того, что я проснулась за десять минут до будильника и просто лежала, глядя в потолок. За окном моросил мелкий сентябрьский дождь - не ливень, а так, серое небо, сырость, капли на стекле. Идеальная погода для моего настроения. Я думала о вчерашнем. О том, как он схватил меня у шкафов, как поднял мои руки вверх, как говорил эти мерзкие слова про мою грудь. И о том, как я ударила его. Дважды. Щека до сих пор помнила тепло его дыхания, а колено - жёсткость его пресса. Он был сильным, но я оказалась быстрее. Это была маленькая победа, но она почему-то не радовала. Что-то во всём этом было неправильное. Не в моих действиях - в его глазах. Когда я дала ему пощёчину, там, на дне этих тёмных радужек, мелькнуло нечто похожее на... боль? Нет, не от удара. От чего-то другого. Я вспомнила синяки на его рёбрах, которые видела в раздевалке, и то, как он сжался при появлении отца. Что, чёрт возьми, происходит в его жизни?
Я тряхнула головой, отгоняя эти мысли. Не моё дело. Не моя забота. Он мой враг. Он угрожал мне, лапал меня, унижал перед классом. У него нет оправданий.
В школу я пришла с твёрдым намерением держаться от него подальше. Но судьба, видимо, любит посмеяться.
Первый урок - история. Я зашла в класс, села на своё место у окна. Соседнее место было пусто - там обычно сидела Алиса, но она перевелась в другой класс ещё до моего прихода. Я привыкла сидеть одна, и меня это устраивало. Но когда прозвенел звонок и вошла классная руководительница, всё изменилось.
- Ребята, у нас небольшая перестановка, - сказала Марина Викторовна, поправляя очки. - Лазарева, ты сидишь одна с начала года. А у нас некоторые ученики, - она выразительно посмотрела куда-то в конец класса, - не умеют вести себя на уроках и отвлекают соседей. Гибадуллин, пересаживайся к Лазаревой. Вперёд, на первую парту. Миша, ты остаёшься на месте.
Я обмерла. Что? Нет. Только не это. Пожалуйста, пусть это будет шутка.
Но это была не шутка. Он встал. Медленно, нехотя, с той ленивой грацией, которая бесила меня до скрежета зубовного. Я заметила, что на его виске, прямо у линии чёрных кудрей, белел широкий пластырь. Вчера его не было. Он что, подрался? Или... Я вспомнила синяки и снова почувствовала тот же противный холодок внутри. Он подошёл к моей парте, со скрежетом отодвинул стул и сел рядом. Даже не взглянув на меня. Просто бросил рюкзак на пол, откинулся на спинку стула и уставился в окно.
Я украдкой разглядывала его. Сегодня он был совсем не таким, как вчера. Никаких наглых ухмылок, никаких «детка» и «я красивый». Он был... выключенным. Как телефон, у которого села батарейка. Лицо серое, под глазами тени. Обычно он сидел по-царски - широко расставив ноги, развалившись, занимая собой максимум пространства. Сейчас он сидел так же, но энергия была другой. Не властной, а какой-то... усталой. Обречённой. Словно трон стал электрическим стулом.
Пластырь на виске отклеился с одного края. Я заметила это, когда он повернул голову к доске. Под пластырем виднелся край раны - тёмно-бордовый, воспалённый, с запёкшейся кровью. Это не царапина. Это серьёзный рассечение. Я сама не поняла, как это произошло. Моя рука потянулась к аптечке, которую я всегда носила в рюкзаке (привычка после годов самоповреждений - у меня всегда был пластырь, бинт, антисептик). Я достала свежий пластырь, оторвала упаковку.
- У тебя отклеилось, - сказала я тихо, не глядя на него.
Он ничего не ответил. Даже не пошевелился. Я, чувствуя себя полной идиоткой, протянула руку и аккуратно прижала новый пластырь поверх старого, заклеивая отклеившийся край. Мои пальцы коснулись его виска - кожа была горячей, чуть влажной. Он даже не дёрнулся. Только медленно перевёл на меня взгляд. В его глазах ничего не читалось. Вообще ничего. Ни злости, ни благодарности, ни насмешки. Просто пустота.
Я отдёрнула руку и отвернулась к доске, чувствуя, как горят щёки. Зачем я это сделала? Он мой враг. Он меня унижал. А я клею ему пластырь? Что со мной не так?
Урок тянулся бесконечно. Учительница что-то рассказывала про опричнину, но я не слышала ни слова. Всё моё внимание было приковано к человеку слева от меня. Он молчал весь урок. Не пытался меня задеть, не шептал гадости, не толкал локтем. Просто сидел и смотрел в одну точку. Один раз он всё же заговорил, когда учительница задала какой-то сложный вопрос по датам. Никто не ответил. И тут он, не поднимая головы, произнёс правильную дату и имя. Учительница удивлённо кивнула. Я сама удивилась. Он умный? Он действительно знает историю? Я думала, он просто пустышка с мускулами и папочкиными деньгами. Но, видимо, всё сложнее.
На переменах он никуда не уходил. Сидел за партой, листал что-то в телефоне. Кира подходила, пыталась к нему приласкаться, но он даже головы не повернул. Просто буркнул: «Отвали». Она отошла с обиженным лицом. Я смотрела на это и чувствовала что-то среднее между злорадством и жалостью. И к ней, и к нему.
После школы я вышла за ворота и увидела Лёшу. Он стоял, прислонившись к старому тополю, в своей неизменной джинсовой куртке и с дурацкой кепкой на голове. Увидел меня и расплылся в улыбке.
- Наташка! Решил тебя встретить. Домой провожу.
- Ты чего? - я удивилась, но приятно. - У тебя же колледж в другой стороне.
- Пары отменили. Да и какая разница? Я обещал тебя покатать на машине, помнишь? Отец дал свою на выходные. Можем в субботу куда-нибудь махнуть.
- Было бы круто, - я улыбнулась. Лёша был как глоток свежего воздуха. С ним всё было просто, понятно, без этих сложных игр и подтекстов.
Мы шли по улице, болтали о пустяках. Он рассказывал про свой колледж, про строгого препода по физике, про то, как они с пацанами недавно чуть не спалили лабораторию. Я смеялась. Настоящим, живым смехом, который не требовал усилий. Лёша смотрел на меня с той же теплотой, что и в детстве, и я чувствовала себя защищённой.

Мы подошли к моему дому. И тут я увидела его.

Нугзар стоял возле своего подъезда. Уже без рюкзака, переодетый в чёрную кожаную куртку. Он стоял, облокотившись на мотоцикл - здоровый, блестящий чёрным лаком байк, который я раньше не замечала. Он смотрел на нас. Вернее, на меня. Его взгляд прожигал даже на расстоянии. Я видела, как он сжал челюсти, как побелели костяшки пальцев, держащих шлем. Но он ничего не сказал. Просто завёл мотор, надел шлем и с рёвом унёсся куда-то в сторону заката.
- Это опять он? - Лёша напрягся. - Тот самый, что напал на меня?
- Он, - я вздохнула. - Не обращай внимания. Он... сложный.
- Сложный? - Лёша поднял бровь. - По-моему, просто придурок.
- И это тоже, - согласилась я.
Мы попрощались, и я зашла в подъезд. Поднимаясь по лестнице, я думала о Нугзаре. О пластыре. О его пустых глазах. О том, как он сорвался на мотоцикле. Куда он поехал? Куда он вообще уезжает по вечерам?
Дома меня встретил папа. Он стоял у окна в гостиной и, кажется, наблюдал за улицей. Когда я вошла, он обернулся, и его лицо озарилось хитрой улыбкой.
- Ну что, дочь, когда познакомишь с зятем?
- С кем? - я замерла с одним снятым кедом в руке
- С тем парнем, что тебя провожает. Я видел его уже второй раз. Симпатичный. Вежливый. Не то что этот твой байронический сосед.
- Пап! - я засмеялась. - Лёша - просто друг. Старый друг, мы с детства знакомы. Не придумывай.
- Ага, «просто друг», - папа подмигнул. - Я тоже когда-то был «просто другом» твоей мамы. Знаю я эти сказки.
- Папа!
- Ладно, ладно, - он поднял руки. - Не буду давить. Но ты знай: я одобряю.
Я обняла его, уткнулась носом в его свитер, пахнущий, как всегда, кофе и одеколоном. Как же мне повезло с ним. Как же он не похож на того, другого, который даже не звонил уже несколько дней. И слава богу.
Вечером, когда стемнело, я решила прогуляться. Одна. Мне нужно было проветрить голову после всего этого сумасшедшего дня. Но перед уходом я подошла к балкону. Вспомнила его надпись «Не нарывайся, детка» и свой фак в ответ. Захотелось оставить ещё одно сообщение. Я взяла белый лист бумаги и чёрный маркер. Крупно вывела: «ЕСЛИ ТЫ ЕЩЁ РАЗ ПОЛЕЗЕШЬ КО МНЕ ИЛИ МОИМ ДРУЗЬЯМ, Я НАПИШУ ЗАЯВЛЕНИЕ В ПОЛИЦИЮ.».Подумала и добавила внизу, более мелко: «И перестань подглядывать. Это мерзко». Я знала, что это звучит резко. Но после всего - после того, как он схватил меня, как он комментировал моё тело, - я должна была обозначить границы. Чётко. Без намёков.
Я вышла на балкон и приклеила лист к стеклу. Посмотрела на его окна. Свет горел. Я видела его силуэт. Он снова подтягивался на турнике. Вверх-вниз, вверх-вниз, с методичностью робота. Я стояла и смотрела пару секунд. В его движениях было что-то отчаянное, какое-то самоистязание. Словно он наказывал себя за что-то. Или пытался что-то заглушить. Я знала это чувство - когда физическая боль отвлекает от душевной. Я резалась по той же причине.
Он опустился, взял полотенце, вытер лицо. Я быстро отошла от балкона, чтобы он не заметил меня.
Ночная прогулка началась спонтанно. Я написала в чат Ане, и она тут же ответила: «Я как раз собиралась гулять с Даней. Присоединяйся!» Мы встретились у фонтана в центре города. Пятничный вечер, улицы были полны народу - студенты, парочки, компании друзей с гитарами. Горели фонари, пахло осенью и жареными каштанами. Аня пришла в смешной шапке с помпоном, Даня - как всегда, слегка взлохмаченный и улыбчивый. Мы бродили по городу, пили какао из уличного ларька, смеялись. Даня показывал какие-то дурацкие фокусы с монеткой, Аня рассказывала про свою коллекцию аниме-фигурок. Было тепло, легко, по-настоящему.
Потом мы сели на скамейку в парке. Фонари здесь были тусклее, аллея пустая, только шумят деревья на ветру. И вдруг Даня, который обычно был весельчаком, стал серьёзным.
- Слышь, девчонки, я вам кое-что расскажу, - он помялся. - Только вы не распространяйтесь.
- О чём ты? - Аня насторожилась.
- О Нугзаре.
Я напряглась.
- Он Киру бросил. Сегодня.
- Что? - Аня ахнула. - Они же типа идеальная пара были. Все в школе думали...
- Ничего они не были, - перебил Даня. - Я его друг, я знаю. Он с ней спал, да. Но она его никогда не интересовала. Она сама на него вешалась, он просто не отказывался. А сегодня он ей сказал, что всё кончено. Она рыдала на весь коридор. А он даже не обернулся
- Почему? - спросила я тихо.
Даня посмотрел на меня. Долго, изучающе.
- Ты правда хочешь знать?
- Да.
- Потому что она ему надоела. Потому что она гордилась только статусом. «Девушка Гибадуллина» - звучит же, да? Она ходила как королева, думала, что он её любит. А он... ему было всё равно. Он вообще мало кому не всё равно.
- Кроме Миши и тебя, - добавила Аня.
- Ну да. И, может, ещё кое-кого, - Даня снова посмотрел на меня. Я сделала вид, что не поняла намёка.
- Слушай, Наташ, - он вдруг стал совсем серьёзным. - Ты должна знать. Про Нугзара ходят слухи. Плохие слухи. Говорят, он избил одного парня из соседней школы так, что тот в больницу попал. Говорят, он в прошлом году сломал нос учителю физкультуры, и его еле отмазали. Говорят, он в начальной школе запер девочку в туалете и она до сих пор заикается. Я не знаю, что из этого правда. Я не спрашивал. Но будь осторожна. Он... он опасен.
Я молчала, переваривая услышанное. Сломанный нос учителю. Парень в больнице. Девочка в туалете. Это было чудовищно. И в то же время... в то же время это не вязалось с тем, что я видела сегодня. С этим выключенным взглядом, с пластырем на виске, с синяками на рёбрах. Опасный хищник не стал бы сидеть смирно, пока я клею ему пластырь. Опасный хищник не позволил бы ударить себя дважды и не ответить. Что-то не сходилось.
- Я слышала другое, - вдруг сказала Аня. - Мне мама рассказывала. Его отца боятся. Андрей Петрович, он... очень жёсткий человек. И поговаривают, что дома у них не всё гладко. Что Нугзара в детстве часто видели с синяками. Но это тоже слухи. Никто ничего не знает точно.
Синяки. Я вспомнила его торс в раздевалке - багровые пятна на рёбрах, на боках. Такие не появляются от падения с велосипеда. Такие появляются от ударов. От кулаков. Отца?
Меня замутило. Я слишком хорошо знала, что такое - когда родитель становится источником страха, а не защиты. Разница между мной и Нугзаром была в том, что у меня был папа. А у него - никого.
- Спасибо, что рассказали, - сказала я. - Я буду осторожна. Правда.
Мы гуляли до самой ночи. Пятница позволяла. Когда я вернулась домой, было уже за полночь. Я тихо открыла дверь, стараясь не разбудить родителей, прокралась в свою комнату. Зажгла свет и сразу полезла в телефон. Открыла инстаграм. И застыла.
Вчера я не заходила в сеть: не было настроения. А сегодня увидела. Под моим последним постом висел комментарий. От него. От Нугзара Гибадуллина.

«С таким телом лучше выкладывать фото в купальнике, а не эти сопливые закаты. Хотя кому я говорю, ты ж у нас недотрога. Может, покажешь то, что я уже видел? 😉»

Я перечитала это трижды. С каждым разом внутри поднималась волна - отвращение, унижение, гнев. «То, что я уже видел». Он имел в виду тот вечер, когда я танцевала в белье. И тот, когда переодевалась. Он написал это публично. Там, где это могут увидеть мои друзья, мои знакомые, моя мама, чёрт возьми! Я почувствовала, как горят щёки, как сжимается горло. Вот же мразь. Вот же...
Я хотела удалить комментарий. Но потом подумала - нет. Пусть висит. Как доказательство. Если он ещё раз ко мне полезет, я сделаю скриншот и правда пойду в полицию. Или к его отцу. Или... Я не знала, куда идти, но я знала, что не буду молчать.
Я закрыла инстаграм, бросила телефон на кровать. Подошла к балкону. Осторожно выглянула. В его окне всё ещё горел свет. Он стоял спиной ко мне, опустив голову. Плечи опущены. Он не был похож на короля. Он был похож на мальчика, который потерялся.
Я задёрнула шторы. Легла в кровать и уставилась в потолок. Мысли путались. Нугзар - монстр, который избивает людей. Нугзар - жертва, которую избивают дома. Нугзар - хам, который пишет мерзкие комментарии. Нугзар - парень, который молча принял мой пластырь. Нугзар - тот, кого я ненавижу. Нугзар - тот, кого мне почему-то жалко.

Как это возможно - чувствовать всё это одновременно?

Я перевернулась на бок и закрыла глаза. Завтра суббота. Завтра Лёша покатает меня на машине. Будет весело, легко, просто. Без этих чёрных кудрей, без тёмных глаз, без татуировки на груди. Я заставлю себя не думать о нём. Я заставлю.
Но когда я засыпала, перед глазами стоял не Лёша. А пластырь на виске. И пустые, бездонные глаза.