Васильки на асфальте

Утро началось с того, что я проснулся с мыслью о ней. Это бесило. Я, Нугзар Гибадуллин, которого боится полшколы, просыпаюсь и думаю о девчонке, которая дала мне две пощёчины, называет придурком и смотрит так, будто я грязь под её ботинками. Что за херня?
Я встал, подошёл к зеркалу. Видок тот ещё: пластырь на виске сменил на свежий, но под ним рана всё ещё саднила. Глаза красные - спал хреново. Всю ночь ворочался, проваливался в какие-то обрывочные сны, где она то танцевала в белье, то била меня по щекам, то сидела рядом и наклеивала пластырь. Последний сон был самым паршивым: он казался реальным. Я почти чувствовал её пальцы на виске. Почти.
В школе я оказался раньше обычного. Сам не знаю, зачем. Просто хотелось увидеть её, убедиться, что она пришла. После вчерашнего - после того, как я сжимал её горло, - что-то внутри меня скреблось, не давало покоя. Не совесть, нет. Совесть у меня атрофировалась лет в двенадцать. Что-то другое. Какое-то мерзкое, липкое чувство, похожее на голод.
Я вошёл в класс. Миша и Даня уже сидели на своих местах. Аня что-то рисовала в скетчбуке. А вот стул Наташи был пуст. Я сел за парту, закинул ногу на ногу и стал ждать. Прошло пять минут. Десять. Звонок. Учительница начала урок. Стул слева от меня оставался пустым. Не пришла. Я смотрел на этот пустой стул и чувствовал, как внутри закипает раздражение. Где она? Что с ней? Может, заболела? Может, не пришла из-за меня? Из-за того, что я сделал?
- Слышали, Лазаревой нет, - донёсся с задних рядов шёпот Кириной подружки, Светки. - Видать, стыдно стало. Шестёрка-шестёрка.
- Да она просто ссыкуха, - подхватила другая. - Гиб её отшил, вот и прячется.
Я медленно повернул голову. Светка встретилась со мной глазами и осеклась на полуслове. Я ничего не сказал. Просто посмотрел. Но видимо, во взгляде было что-то такое, от чего ей захотелось провалиться сквозь землю. Она побледнела и уткнулась в тетрадь.
На перемене в коридоре было ещё хуже. Толпа девчонок из параллельного стояла у окна и громко обсуждала «новенькую, которая думала, что сможет закадрить Гиба». Ржали, называли её шестёркой, обсуждали её одежду, её фигуру, её манеру говорить. Я слушал это, прислонившись к стене неподалёку, и внутри закипала такая ярость, какой я давно не испытывал. Странно: когда я сам её оскорблял, это было нормально. Моё право. Моя игра. Но когда это делали они... это было другое. Это было мерзко. Они не имели права.
Я отлепился от стены и подошёл к ним. Медленно, руки в карманах, походка вальяжная. Девчонки затихли. Я встал прямо перед той, что громче всех орала - какая-то Люба из десятого класса, вечно сующая нос не в своё дело.
- Ещё раз услышу слово «шестёрка», - сказал я негромко, - и ты будешь объяснять стоматологу, почему у тебя нет передних зубов. Поняла?
- П-поняла, - пролепетала она.
- А теперь валите. Все.
Их как ветром сдуло. Я обвёл глазами коридор. Все, кто слушал, тут же отвели взгляды. Я кивнул своим - Миша понял без слов и пошёл за мной.
Мы нашли Киру в столовой. Она сидела во главе стола, как королева на троне, и что-то вещала своим фрейлинам. Увидела меня и расплылась в улыбке, подалась навстречу. Я подошёл, опёрся ладонями о стол и наклонился к ней. Улыбка на её лице застыла и начала таять.
- Кира, - сказал я тихо, почти ласково. - Ты вообще страх потеряла?
- Нугзар, я...
- Заткнись и слушай. Я знаю, что это ты устроила. Травля, слухи, «шестёрка». Всё ты. Ты решила, что можешь трогать то, что моё? - я сам не понял, почему сказал «моё», но слово вылетело раньше, чем мозг успел его остановить.
- Но Нугз, я же люблю тебя, я же для тебя...
- Ты для себя, Кира. Ты для себя решила, что я твоя собственность. Так вот, слушай сюда. Если до конца дня эти слухи не прекратятся, если я ещё хоть раз услышу, что кто-то её травит, я приду к тебе. И разговор будет совсем другой. Ты меня знаешь.
Она побледнела. Я видел, как в её глазах заплясал страх, который я привык видеть у людей, когда они понимают, что перешли черту. Она часто закивала, что-то залепетала, но я уже развернулся и ушёл.
На душе было погано. Я сделал то, что должен был - заткнул всех. Но её всё равно не было в школе. Я не знал, что с ней. Это съедало изнутри.
После уроков я пошёл к ней домой. Просто подошёл к её двери и позвонил. Сердце колотилось, как на гонках. Я не знал, что скажу. «Извини»? Нет, это не моё слово. «Ты как?» - слишком по-идиотски. Дверь открылась. На пороге стояла её мама - Лена, кажется. Она удивлённо на меня посмотрела.
- Здравствуйте. Я... я Нугзар. Я учусь с Наташей в одном классе. Она сегодня не пришла. Я хотел узнать, всё ли в порядке.
Мама Наташи окинула меня странным взглядом. В нём было узнавание - Дима наверняка рассказывал про «соседа-хулигана». Но она не захлопнула дверь. Просто сказала:
- Наташи нет дома. Она пошла к подруге. Или гулять, я точно не знаю.
- К Ане? - уточнил я.
- Нет, к Ане она бы поехала на автобусе. Она сказала, что хочет просто пройтись. Она была расстроена, - тут она посмотрела на меня особенно пристально. - Может быть, ты знаешь, почему?
- Знаю, - сказал я честно. - И я хочу исправить. Спасибо.
И я ушёл. Куда она могла пойти? В парк? К фонтану? В старый двор за школой? Я шёл, перебирая в голове места, которые она могла выбрать. И тут меня осенило - пустырь за домом. Там, где кончается жилой квартал и начинается промзона. Там тихо, пустынно, и там есть старая берёзовая рощица. Я как-то видел её там - она сидела на поваленном дереве и рисовала в скетчбуке.
Я почти бежал. И когда вышел к пустырю, услышал крик.

Высокий, полный ужаса. Её голос.

Я рванул на звук. За кустами, у старого забора, она стояла, вжавшись спиной в ржавую сетку, а вокруг неё кружили три здоровые бездомные собаки. Они рычали, лаяли, одна уже хватала её за ногу. Я видел, как ткань джинсов окрасилась кровью.
- Назад! - заорал я, бросаясь вперёд. - Пошли вон!
Я схватил палку с земли и замахнулся. Собаки ощерились, но отступили. Я не дал им помниться, швырнул палку в ближайшую, заорал ещё громче, наступая. Они дрогнули и побежали прочь, поджав хвосты.
Наташа сползла по забору на землю. Она дрожала всем телом, на джинсах расползались тёмные пятна крови. Одна штанина была разорвана, я видел глубокие рваные раны на голени. На руках тоже - собака успела цапнуть за предплечье. Она была бледная, как мел, губы тряслись. Но глаза сухие. Даже сейчас она не плакала.
Я опустился перед ней на колени.
- Дай посмотрю.
- Не трогай меня, - прошептала она. Но голос был слабый, без обычной стали.
- Заткнись, Лазарева, - беззлобно бросил я. - Я не спрашивал разрешения.
Я осмотрел раны. Глубокие. Кровь текла сильно. Медлить нельзя. Я стянул с себя кофту, оставшись в одной футболке, разорвал ткань на полосы и туго перевязал ей ногу выше раны, чтобы замедлить кровь. Потом подхватил её на руки. Она была лёгкая. Слишком лёгкая.
- Что ты делаешь? - она попыталась вырываться, но сил не было.
- Несу тебя в больницу. Тут недалеко.
- Я сама...
- Сама ты даже на ногах не стоишь. Так что заткнись, детка, и не усложняй.
Она замолчала. Я шёл быстро, почти бежал. Она лежала у меня на руках, и её голова бессильно привалилась к моему плечу. Я чувствовал, как она дрожит. От холода, от шока. Её волосы пахли чем-то цветочным. Я старался не думать об этом.
В приёмном покое её сразу забрали врачи. Я сидел в коридоре, тупо уставившись в стену. На футболке осталась её кровь. На руках - тоже. Прошло полчаса, может, больше. Вышла медсестра, сказала, что раны обработали, наложили швы. Собаки, скорее всего, не бешеные, но уколы сделают. И что ей повезло - если бы не я, могло быть хуже.
Потом вышла она. Хромая, опираясь на костыль. Увидела меня и замерла. Я встал.
- Тебя отвезти домой?
- Не надо, - сказала она. - Ты и так... я сама вызову такси.
- Не глупи. Я на мотоцикле, но могу и пешком. Тут близко.
Она долго смотрела на меня. Потом молча кивнула. Я подхватил её снова, на руки, и понёс. Она не сопротивлялась.
- Зачем ты это делаешь? - спросила она тихо.
- Не знаю, - честно ответил я.
Я чувствовал её тепло, её дыхание у своей шеи. И внутри что-то разворачивалось. Когда я нёс её, её джинсы чуть задрались, и я увидел их снова. Шрамы. На бёдрах. Ровные линии, старые и свежие. Свежие, совсем недавние, ещё с кровоподтёками вокруг. Я замер на секунду. Она заметила мой взгляд и напряглась.
- Откуда это? - спросил я, хотя уже знал ответ. Я просто хотел, чтобы она сказала.
- Не твоё дело, - ответила она, отворачиваясь.
- Это из-за отца? - я не отступал. - Из-за Лазарева?
Она молчала. Но я увидел, как задрожали её губы. Этого было достаточно.
Мы подошли к её дому. Я хотел донести её до квартиры, но она упёрлась.
- Оставь меня здесь. Я дальше сама.
- Ты даже на лифте не доедешь.
- Я сказала - сама. Хватит, Нугзар. Хватит.
Я поставил её на землю. Она опёрлась на костыль, выпрямилась. Посмотрела на меня долгим, странным взглядом - в нём не было злости. Только усталость.
- Спасибо, - сказала она тихо, почти шёпотом. - За собак. За больницу. За то, что принёс. Я это... ценю. Но больше не подходи ко мне. Пожалуйста.
Я ничего не ответил. Она вошла в подъезд, и дверь захлопнулась.
Я сел на ступеньки у входа. Нахрен мне всё это? Что я творю? Сижу, как побитый пёс, у её двери. Мне должно быть плевать. Я должен был пройти мимо, когда услышал крик. Но я не прошёл. И теперь всё идёт кувырком.
Через несколько минут к подъезду подлетела машина. Из неё выскочил Дмитрий, её отчим. Он увидел меня, сидящего на ступеньках, и его лицо окаменело. Я поднялся. Он подошёл вплотную и схватил меня за ворот куртки. Сильно, по-мужски.
- Ты, - прошипел он. - Ты что здесь делаешь? Ты опять к ней лезешь?
- Я её домой принёс, - сказал я ровно, глядя ему в глаза. - На неё собаки напали. Я отнёс её в больницу. А потом сюда.
Он замер. Разжал пальцы. На его лице отразилась целая гамма эмоций: страх за дочь, удивление, недоверие.
- Что с ней?
- Раны на ногах и руках. Наложили швы. Сейчас она дома.
- Ты... - он осёкся. - Ты спас её?
Я пожал плечами.
Он долго смотрел на меня. Потом сказал тихо, но с угрозой:
- Слушай меня, парень. Я не знаю, что у вас происходит. Но если ты ещё раз обидишь мою дочь, если доведёшь её до слёз или до чего похуже, разговор будет совсем другим. Понял? Я не посмотрю на то, что ты сын Андрея. Я за неё порву любого.
Я кивнул. Он развернулся и вошёл в подъезд. А я остался стоять на улице. В кармане завибрировал телефон. Сообщение от отца: «Нугзар, заедь в офис. Срочно».

Офис отца находился в центре, в высотке из стекла и бетона. Я вошёл, и секретарша, узнав меня, молча кивнула на лифт. Наверху, в кабинете за массивной дубовой дверью, сидел отец. Огромный, в дорогом костюме, с усталым лицом и стальными глазами. Увидел меня и отложил какие-то бумаги.
- Садись.
Я сел. Он долго смотрел на меня, потом спросил:
- Что случилось с дочерью Дмитрия?
- Откуда ты знаешь? - я даже не скрыл удивления.
- Дмитрий звонил. Сказал, что ты спас её от собак. Это правда?
- Да.
Отец откинулся в кресле. Я видел, как его лицо меняется: уходит сталь, уходит холод. Он смотрел на меня по-другому. Как будто впервые за долгое время увидел что-то, что ему понравилось. Он встал, обошёл стол и вдруг обнял меня. Прижал к себе.
- Молодец, сын. Молодец.
Я стоял столбом. От него пахло коньяком и одеколоном. Его руки, ещё недавно швырнувшие меня головой об угол стола, сейчас обнимали меня. Это было неправильно. Дико. Но я не оттолкнул его. Просто стоял и слушал, как он говорит «молодец».
- Я не молодец, пап, - сказал я, когда он отпустил. Голос у меня был глухой. - Я никогда не был молодцом. Я по уши погряз в дерьме. Я обижал эту девчонку, травил её, душил в классе. А сегодня... я просто не смог пройти мимо. Это не делает меня хорошим.
Отец смотрел на меня и молчал. Потом сел обратно в кресло.
- Ты прав, - сказал он неожиданно. - Это не делает тебя хорошим. Хорошим становятся не за один день. Но это шаг. Ты понимаешь? Шаг в другую сторону. Ты можешь сделать ещё один шаг. Или не делать. Это твой выбор, Нугзар. Я свой выбор делал много раз. Часто - дерьмовый. Но я пытаюсь. Ради вас с Аминой. Ради мамы.
Я смотрел на него и не узнавал. Он никогда так со мной не говорил.
- Иди домой, - сказал он. - И подумай.
Я вышел. Вечерний город встретил меня огнями фонарей и запахом мокрого асфальта. Я завёл мотоцикл и поехал домой, но мысли крутились вокруг неё. Вокруг Наташи Лазаревой.
Я ненавижу её. Ненавижу за то, что она делает со мной. За то, что она заставляет меня чувствовать то, чего я не хочу чувствовать. За то, что я не могу оставить её в покое. Я пытался её сломать, а она ломает меня. Каждым своим взглядом, каждой пощёчиной, каждым «спасибо».
У меня плохо получается её ненавидеть. Совсем плохо. Но я ещё хочу поиграть. Хочу, чтобы она заметила меня - не как врага, не как монстра. Как кого-то другого. Кого - я сам ещё не понял.
Я припарковался у дома и заглушил мотор. Поднял голову. В её окне горел свет. Она была там, за стеклом. Живая. В безопасности. Благодаря мне. Я смотрел на её окно и чувствовал странное, горькое удовлетворение. Нет, это не конец. Это только начало. Я ещё не решил, что буду делать дальше. Но я знал точно: её не отпущу.