Васильки на асфальте

После школы всё пошло наперекосяк. Я вышла из ворот чуть позже обычного - задержалась в библиотеке. На улице уже смеркалось, сентябрьское небо затянуло серыми облаками. Я шла по аллее, ведущей к дому, как вдруг услышала звуки драки. Глухие удары, мат, треск ломающейся ветки.
Я должна была пройти мимо. Должна была сделать вид, что ничего не слышу. Но что-то меня остановило. Я заглянула за угол школьного забора и замерла.
Их было четверо. Здоровые, старше нас, явно не школьники - может, студенты, может, просто отморозки. И один он. Нугзар. Он стоял спиной к забору, окровавленный, но всё ещё на ногах. Его чёрные кудри слиплись от крови, текла из разбитой брови, из губы. Но глаза горели - дикие, чёрные, бешеные. Я видела, как он двинул одному резко, страшно, с хрустом ломающегося носа. Тот отлетел, зажимая лицо. Но трое других навалились одновременно. Они повалили его на землю и начали избивать ногами.
Я не должна была вмешиваться. Но мой рот открылся сам:
- Прекратите! Я вызову полицию!
Они обернулись. На секунду остановились. Этого хватило, чтобы Нугзар рванулся, сбросил одного, вскочил. Отморозки, видимо, решили не рисковать, развернулись и побежали, прихватив раненого. Я осталась стоять. А он повернулся ко мне.
И тут начался ад.
- Ты! - заорал он. - Ты, чёртова Лазарева! Ты что здесь делаешь?!
- Я просто шла мимо...
- Шла она мимо! - он сплюнул кровь на асфальт. - Ты вообще понимаешь, что из-за тебя всё?! Из-за тебя Кира взбесилась, из-за тебя вся школа на ушах, из-за тебя меня... - он осёкся и заорал ещё громче: - Ты хоть понимаешь, что я тебя ненавижу?! Что ты блять здесь вообще делаешь, в этом ебанном городе, в этой школе?! Нахуя ты припёрлась?!
Я попятилась. Он был страшен - окровавленный, бешеный, с разбитым лицом и дикими глазами. Он шагнул ко мне.
- Ты думаешь, что ты лучше всех, да? Со своими рисунками, со своим пиздюком Лёшей, со своим папочкой? Ты никто. Слышишь? Никто! А я здесь всё! И ты будешь делать то, что я скажу!
- Нугзар, успокойся...
- Не смей мне говорить «успокойся»! - он рванул ко мне так резко, что я отшатнулась и чуть не упала. - Ты смеешь уходить, пока я говорю?! Стой, когда я с тобой разговариваю!
- Я не обязана тебя слушать, - голос дрожал, но я заставила себя говорить. - Ты весь в крови. Тебе нужна помощь.
- Мне не нужна твоя хуева помощь, Лазарева! Мне нужно, чтобы ты исчезла. Чтобы тебя не было. Чтобы ты убралась обратно в свою дыру и никогда не появлялась здесь.
- Это мой дом теперь. Привыкай.
- Твой дом? - он засмеялся зло, лающе. - У тебя нет дома. Ты сама - пустота. Твоё тело - единственное, что в тебе есть. И то я уже видел. Не впечатлило.
Я сжала кулаки. Слёзы подступали, но я держалась.
- Ты просто больной. Ты сам не знаешь, что несёшь. Я ухожу.
- Давай, вали! - орал он мне в спину. - Вали к своему Лёше, он тебя утешит! Только знай: я тебя не отпущу. Ты моя игрушка, Лазарева. Моя. И я буду играть с тобой, пока мне не надоест.
Я почти бежала до дома. Слёзы текли по щекам, сердце колотилось, в голове бились его слова: «Ты моя игрушка. Моя». Что он со мной сделает? Что он может сделать? Я не знала. И от этого было страшнее всего.
На следующее утро всё пошло не так с самого начала. Я проснулась от звука сирены. Визгливый, воющий звук скорой помощи разорвал утреннюю тишину. Я вскочила с кровати, выглянула в окно и увидела, как из нашего подъезда выносят носилки. На носилках лежала мама.
Я не помню, как добежала до прихожей. Там уже стоял папа - бледный, но собранный, в наспех накинутой куртке.
- Пап! Что с мамой?!
- Сердце, - он обнял меня, прижал к себе. - Врачи говорят, ничего критичного, но нужно в больницу. Покатают, обследуют.
- Я с вами!
- Нет, - он мягко, но твёрдо отстранил меня. - Ты едешь в школу. Маме сейчас нужны врачи, а не толпа родственников. Всё будет хорошо, Наташ. Я тебе обещаю. Слышишь? Я обещаю.
Я кивнула, хотя внутри всё дрожало. Мама. Моя мама. Та, которая печёт оладьи по утрам и гладит меня по голове, когда мне плохо. Та, которая выбросила все лезвия из дома и плакала, когда узнала про мои порезы. Она не может заболеть. Только не она.
Папа уехал со скорой. Я осталась одна в пустой квартире. Механически оделась, собрала рюкзак, вышла. В голове был туман.
В школе этот туман только сгустился. Я зашла в холл - и на меня тут же уставились десятки глаз. Шепотки, переглядывания, смешки. Я шла по коридору, и кто-то подставил подножку. Я споткнулась, упала на колени, тетради рассыпались по полу. Вокруг захихикали.
- Смотри, как летает.
- Шестёрка на взлёте.
- Лазарева, ты чего валяешься? Уже готова для Гиба?
Я поднялась, не глядя на них. Собрала тетради, пошла дальше. Колени саднило. Внутри тоже.
Когда я подошла к нашему классу, оттуда доносился шум. Я открыла дверь - и всё мгновенно стихло. Двадцать пар глаз уставились на меня. Тишина была такой густой, что её можно было резать ножом. Я прошла к своей парте. На стуле лежал мой рюкзак. Я оставила его в классе перед уроками. Он был измазан чем-то чёрным, похожим на гуашь. Мой любимый синий рюкзак с нашивкой-скетчбуком, который подарил папа Дима. Испорчен. Я молча села, стараясь не показывать эмоций. Не дождётесь. Не увидят.
Через десять минут после начала урока дверь с грохотом открылась. Вошёл он

Нугзар.

Вид у него был страшный. Разбитая бровь заклеена пластырем, на скуле багровый синяк, губа разбита. Он двигался медленно, тяжело - видимо, рёбра болели после вчерашнего. Но глаза были те же - тёмные, прожигающие. Когда он вошёл, шум в классе не просто стих - он исчез. Как будто кто-то нажал кнопку «выключить звук». Все замерли, опустили глаза, уткнулись в тетради. Даже учительница запнулась на полуслове.
Он прошёл к нашей парте и сел рядом со мной. Я прижалась к самому краю стула, стараясь занимать как можно меньше места. Сердце колотилось где-то в горле. Я боялась его. После вчерашнего - до чёртиков. Каждое его движение казалось угрожающим.
Он сидел, откинувшись на спинку стула, и смотрел вперёд. Учительница что-то объясняла, я пыталась записывать, но ручка дрожала. И вдруг я почувствовала тепло.
Его ладонь легла на моё колено.
Я замерла. Перестала дышать. Он не смотрел на меня - он смотрел на доску, как ни в чём не бывало. Но его пальцы медленно, почти лениво гладили моё колено через ткань джинсов. Круговыми движениями. Большим пальцем он рисовал узоры, спускался чуть ниже, снова поднимался. Я хотела отодвинуться, хотела сбросить его руку, но тело не слушалось. Я просто застыла, как кролик перед удавом.
Потом его ладонь переместилась. Он нашёл мою руку - она лежала на колене, сжатая в кулак. Он мягко разжал мои пальцы и переплёл их со своими. Его пальцы были горячими, чуть шершавыми. Он сжал мою ладонь и просто держал. Мы сидели так весь остаток урока - я, окаменевшая от страха и непонимания, и он, поглаживающий мою руку большим пальцем.

Что он делает? Зачем? Это новая игра? Новый способ меня унизить? Я не знала. Я боялась что-то сказать или сделать. Я просто сидела и позволяла этому происходить, потому что любой мой протест мог обернуться очередным взрывом.

Когда прозвенел звонок, он отпустил мою руку так же внезапно, как взял. Встал и вышел, ни слова не сказав. Я осталась на месте, чувствуя, как горит кожа там, где он касался.
В коридоре меня ждал новый удар. Я подошла к своему шкафчику и увидела рюкзак. Мой любимый синий рюкзак с нашивкой-скетчбуком. Он был изрезан. Кто-то провёл по ткани ножом или ножницами - длинные рваные полосы, через которые вываливались тетради. Нашивка болталась на одной нитке. Внутри всё похолодело. Это был подарок папы. Он подарил мне его, когда я поступила в художественную школу. Сказал: «Настоящему художнику - настоящий рюкзак».
Я стояла и смотрела на изрезанную ткань, и что-то внутри меня ломалось. Мама в больнице. Папа неизвестно где. Вся школа травит. Нугзар играет со мной, как кошка с мышью. Я не справлялась. Не могла больше. Я чувствовала, как к глазам подступают слёзы. Я зажала рот рукой и побежала по коридору, не разбирая дороги.
В туалете я заперлась в кабинке и разрыдалась. По-настоящему, навзрыд, как не плакала уже много лет. Всё накопилось: отец, который меня не слышит, мама, которую увезли на скорой, травля, порезы, страх, одиночество. И он. Он, который то душит меня, то гладит мою руку. Который то кричит, что ненавидит, то смотрит так, будто я - единственное, что имеет значение.
Я не знала, сколько прошло времени. Слёзы кончились, оставив после себя пустоту и опухшие веки. Я вышла из кабинки, умылась холодной водой. Посмотрела на себя в зеркало: бледная, с красными глазами, с дрожащими губами. Жалкое зрелище. Я вытерла лицо бумажным полотенцем и вышла в коридор.

И наткнулась прямо на него.

Нугзар стоял у стены напротив туалета. Ждал. Увидел меня и шагнул вперёд. Я отшатнулась, но он уже прижал меня к стене. Его руки упёрлись в стену по обе стороны от моей головы. Я оказалась в ловушке.
- Лазарева, - начал он, но осёкся. Он смотрел на моё лицо - на красные глаза, на мокрые ресницы, на дрожащие губы. И что-то в нём изменилось. Что-то дрогнуло в этих тёмных глазах.

И тут меня прорвало.

- Давай, - сказала я, и голос мой был хриплым от слёз. - Давай, скажи это. Скажи, что я сука. Что я шестёрка. Что я уродка. Посмейся надо мной. Посмейся, что маму сегодня утром забрали в больницу. Что мой рюкзак изрезали. Что я никому здесь не нужна. Давай, Нугзар. Ты же этого хотел. Ты хотел меня сломать. Так вот, я сломалась. Доволен?
Слёзы снова потекли по щекам. Я не вытирала их. Я просто стояла и смотрела на него. И ждала удара. Ждала насмешки. Ждала чего угодно, но не того, что случилось.
Он смотрел на меня. Долго. Молча. Его лицо было непроницаемо, но в глазах горело что-то, чего я не понимала. А потом он вдруг подался вперёд и обнял меня. Крепко. Очень крепко. Его руки обхватили меня, прижали к его груди так, что я слышала биение его сердца. От него пахло одекалоном и кровью
- Ты не уродка, - сказал он тихо. - Ты не шестёрка. Ты не сука. Ты самая сильная из всех, кого я знаю.
Я замерла. Мои руки висели по швам. Я не могла обнять его в ответ. Не могла. Тело не слушалось. Я просто стояла в его объятиях, окаменевшая, и чувствовала, как его пальцы гладят мою спину - неуклюже, осторожно, будто он сам не знал, что делает.
- Всё пройдёт, - прошептал он мне в волосы. - Твоя мама поправится. А этих уродов я сам... Всё пройдёт, Лазарева. Слышишь?
Я ничего не ответила. Просто стояла и дышала. А потом он отпустил меня, отступил на шаг. Его лицо снова стало непроницаемым.
- Иди в класс, - сказал он. - Я сейчас приду.
Я кивнула и пошла. Ноги дрожали. В голове был полный хаос. Что это было? Зачем он это сделал? Это жалость? Это игра? Я не знала.
Я зашла в туалет, снова умылась. Посмотрела в зеркало. Глаза всё ещё красные, но лицо уже не такое перекошенное. Я глубоко вздохнула и вышла. Он ждал меня в коридоре. Прислонился к стене, скрестив руки на груди. Увидел и молча пошёл рядом. Мы не разговаривали. Просто шли - он на полшага впереди, я чуть позади. Когда мы вошли в класс, все снова затихли. Я подошла к своей парте и замерла.
Мой стул был чист. На столе лежали мои вещи - целые, нетронутые. Ручки, тетради, ластик. Ничего не измазано, ничего не сломано. Кто-то всё убрал. Кто-то всё исправил. Я медленно села и покосилась на Нугзара. Он смотрел в окно, и его лицо было абсолютно спокойным. Но я знала. Это он. Больше некому.
После уроков я вышла из школы. Он догнал меня у ворот. Молча пошёл рядом. Потом - я не успела опомниться - его рука легла на мои плечи. Он прижал меня к себе, и мы пошли так: я, укутанная в его куртку, чувствуя тепло его тела сквозь ткань. Мы не разговаривали. Просто шли. Я думала о том, что это всё неправильно. Что он - мой враг. Что он травил меня, унижал, душил. Что он называл меня сукой и шестёркой. Что я ненавижу его. Но его рука на моих плечах была тёплой. И я не сбрасывала её. Почему? Почему я позволяю ему это? Может, я просто слишком устала сопротивляться. Может, я просто хочу, чтобы кто-то был рядом. Кто угодно. Даже он. Особенно он, потому что только он знает, каково это. Когда внутри всё изрезано. Когда отец не слышит. Когда ты один против целого мира. Мы подошли к моему подъезду. Он остановился, отпустил меня. Я повернулась к нему. Он смотрел на меня сверху вниз, и его тёмные глаза были серьёзны.
- Лазарева, - сказал он. - Если захочешь... я могу прокатить тебя на мотоцикле. Просто так. Без всего. Если захочешь.
Я смотрела на него и пыталась понять: это часть игры? Очередной ход? Он поиграет со мной, как с игрушкой, а потом выбросит? Как все. Как отец. Как Кира. Как те девочки в старой школе, которые сначала дружили, а потом смеялись за спиной. Я коротко кивнула. Просто кивнула. Не веря ему. Не веря никому. Он ещё поиграет со мной и бросит. Как все.
Я зашла в подъезд, поднялась в квартиру. Дома было тихо. Папа прислал сообщение: «Маму обследовали. Состояние стабильное. Скоро буду дома». Я выдохнула. Жива. Жива. Я зашла в свою комнату, бросила рюкзак на пол и подошла к балкону. И замерла.
На его стекле белела надпись. Сделана тем же белым маркером, что и в прошлый раз. Но почерк другой - ровнее, аккуратнее. «Ты сильная, детка».
Я стояла и смотрела на эти три слова. «Ты сильная, детка». Не «Не нарывайся». Не угроза. Не оскорбление. Он написал это, пока меня не было. Может быть, ночью. Может быть, утром. Я не знала. Я вспомнила, как он смотрел на меня, когда обнимал в коридоре. Вспомнила, как его рука гладила моё колено. Вспомнила, как он шёл со мной до дома, молча, прижимая к себе. Что всё это значит? Я не знала. И, наверное, боялась узнать. Потому что если это правда, если он действительно... нет. Нельзя. Нельзя в это верить. Нельзя позволять себе надеяться. Потому что когда надежда рушится, остаются только шрамы.
Вечером пришёл Лёша. Он позвонил в дверь, и когда я открыла, он просто стоял на пороге с пакетом мандаринов и смотрел на меня своими добрыми, встревоженными глазами.
- Я слышал про твою маму, - сказал он. - Как ты?
- Живая, - я пожала плечами. - Заходи.
Мы лежали на моей кровати, в обнимку. Он гладил меня по голове, а я уткнулась носом в его свитер и молчала. С ним было спокойно. Просто. Понятно. Лёша - это тихая гавань, где нет штормов. Нугзар - это ураган, который сносит крышу. Я знала, кто из них для меня лучше. Знала. Но мысли всё равно возвращались к тому, другому. К его руке на моём плече. К его словам: «Ты сильная, детка». К тому, как он смотрел на меня, когда я плакала.
Я не знала, что будет завтра. Придёт ли он в школу. Снова будет меня донимать, или, наоборот, защищать? Я не знала, кто он на самом деле. Монстр? Жертва? И то, и другое? Но одно я знала точно: Нугзар Гибадуллин - это не просто сосед. Не просто враг. Это что-то, что вошло в мою жизнь и перевернуло её с ног на голову. И я не знала, смогу ли когда-нибудь поставить её обратно.
Я закрыла глаза и прижалась к Лёше сильнее. Завтра будет новый день. А сегодня... сегодня я просто хотела, чтобы кто-то держал меня и не отпускал.