Васильки на асфальте

День гонок. Воздух пах бензином и разогретым асфальтом ещё до того, как я выкатил байк из гаража. Дед с утра поколдовал над движком, и теперь мой зверь урчал по-особенному низко, басовито, с присвистом, от которого у нормальных людей волосы дыбом встают. Я провёл ладонью по чёрному лаку бензобака, чувствуя, как вибрация отдаётся в пальцах. Мотоцикл был единственным существом, которое меня никогда не предавало. Не кричало, не осуждало, не било. Просто слушался. Просто летел.
Новый шлем лежал на сиденье. Чёрный, матовый, без единой царапины. Я купил его неделю назад, но надевал всего пару раз. Не привык. Раньше почти всегда гонял без шлема - ветер в волосах, риск, адреналин. Но после того избиения у школьного забора что-то перещёлкнуло. Когда четверо отморозков пинали меня по голове, я на секунду подумал: «А если бы шлем был?» Не от страха - от злости. Если бы я был в шлеме, я бы встал быстрее. Убил бы их всех. Так что теперь шлем стал частью меня. Как броня.
Я натянул его, опустил забрало. Собственное отражение в витрине гаража показалось мне чужим. Чёрный шлем, чёрная куртка, чёрные перчатки. Ни кожи не видно, ни глаз. Только тёмная фигура, похожая на вестника смерти. Так даже лучше. Не хочу, чтобы кто-то видел моё лицо. Особенно она.
Мысли о Наташе кольнули где-то под рёбрами. Я мотнул головой, прогоняя их. Не сейчас. Сейчас гонки. Сейчас всё просто: газ, тормоз, финиш.
На точке сбора уже гудела толпа. Промзона ожила: байкеры, стритрейсеры, зеваки, девчонки в коротких юбках, которые жались к парням с сигаретами. Я припарковался на своё обычное место - у ржавого ангара, где меня уже ждали Миша и Даня. Миша поднял руку, Даня кивнул.
- Нугзар, тут такое дело, - Мишп подошёл ближе, понизив голос. - Руслан здесь.
Я замер. Руслан. Бывший друг. Бывший брат. Тот, кто два года назад пытался меня подставить на гонках: подрезал на повороте так, что я вылетел в кювет и сломал два ребра. С тех пор мы не виделись. Он уехал куда-то в соседний город, и я думал, что навсегда.
- Чего ему надо? - спросил я ровно.
- Хочет твою корону, - Даня сплюнул. - Он с Южного порта привёз новую «Кавасаки», форсированную. И говорит всем, что ты уже не тот. Что ты сдулся, испугался, в школе просиживаешь штаны.
Я усмехнулся. Значит, Руслан решил вернуться и поиграть. Что ж, добро пожаловать.
- И ещё, - Миша замялся. - Кира здесь. Она тебя искала
Кира. Имя резануло слух. Та, что устроила травлю Наташе. Та, что называла её шестёркой и распускала грязные слухи. Я не хотел её видеть. Но гонки - место открытое, сюда приходят все.
- Похер, - бросил я. - Займёмся делом.
Старт назначили на полдень. Трасса прямая до эстакады, потом резкий поворот и обратный круг. Три заезда, на выбывание. Я вышел на стартовую линию третьим, пропуская первых смельчаков. Руслан появился рядом. Он возмужал, раздался в плечах, на скуле красовался новый шрам. Увидел меня - осклабился.
- Гибадуллин, - протянул он, растягивая мою фамилию как жвачку. - Живой ещё? А я думал, тебя папочка в офис запер бумажки перебирать.
- Руслан, - я кивнул, не снимая шлема. - Шрам новый? Или старый разглядел в зеркале?
Он побагровел. Завёлся. Ага, значит, нервы уже ни к чёрту. Отлично.
Старт. Я рванул так, что переднее колесо оторвалось от асфальта на добрых полметра. Ветер ударил в грудь, адреналин хлынул в кровь, и мир сузился до тоннеля: дорога, разметка, финиш. Руслан держался рядом. Его «Кавасаки» и правда была хороша, ревела как бешеная. Но я знал эту трассу как свои пять пальцев. Знал каждый ухаб, каждый выступ, каждый сантиметр асфальта. На повороте я ушёл вправо, прижался к обочине, а когда он попытался подрезать, резко вывернул руль и обошёл его по внешней дуге. Юз, искры из-под колёс, рёв мотора. Я пересёк финиш первым. Руслан пришёл вторым, отстав на две секунды.
На втором заезде он попытался играть грязно - на повороте пошёл на таран, целясь мне в заднее колесо. Я ждал этого. Знал, что он так сделает. В последний момент я вильнул, и его байк, не встретив сопротивления, потерял равновесие. Руслан ушёл в занос, чудом не перевернулся, но финиш пересёк только третьим. Всё. Конец. Корона осталась у меня.
Когда я заглушил мотор и снял шлем, толпа уже гудела. Кто-то хлопал по плечу, кто-то совал деньги, кто-то просто орал моё имя. Я не слушал. Я смотрел на Руслана, который стоял у своего байка с перекошенным от злобы лицом. Он проиграл. Снова. И будет беситься от этого ещё долго.
- Ещё увидимся, Гиб, - бросил он и уехал, взметнув облако пыли.
Я пожал плечами. Пусть бесится. Мне плевать.
Деньги снова перекочевали в мой карман. Я отошёл к ангару, чтобы перевести дух, и тут появилась она. Кира.
Она была одета вызывающе: короткая кожаная юбка, топ на тонких бретелях, яркий макияж. Она подошла ко мне той самой походкой, которую я когда-то считал сексуальной, а теперь она казалась мне вульгарной и жалкой.
- Нугз, - она коснулась моего плеча, провела пальцами по руке. - Я скучала.
- Кира, не начинай.
- Подожди, - она закусила губу. - Я знаю, что виновата. Я наговорила лишнего, я наделала глупостей. Но я же ради тебя! Я думала, ты... я думала, она тебя уводит!
- Никто меня не уводит, - отрезал я. - И ты не имела права её травить.
- Я знаю! - она вдруг подалась вперёд и положила ладонь мне на грудь. Туда, где под тканью футболки темнела татуировка. Её пальцы скользнули по буквам, погладили змею, кусающую свой хвост. - Прости меня, Нугз. Прости. Я всё исправлю. Я перестану. Только дай мне шанс. Ты же помнишь, как нам было хорошо...
Она прижалась всем телом. Её грудь упёрлась в мою, её руки обвили шею. От неё пахло сладкими духами - приторно, вызывающе. Раньше этот запах меня заводил. Сейчас - тошнило. Но я не оттолкнул её. Сам не знаю почему. Может, потому что она была единственной, кто говорил мне «я люблю тебя», пусть и не искренне. Может, потому что я тоже хотел, чтобы меня простили. Я обнял её. Крепко, почти до хруста. Она всхлипнула от неожиданности и прижалась сильнее, целуя меня в шею.
- Я прощу тебя, Кира, - сказал я тихо, в её волосы. - Но слушай меня внимательно. Моего Василька нельзя трогать. Слышишь? Нельзя. Издеваться над ней могу только я. Я и никто другой. Ты поняла?
Она отпрянула. В её глазах мелькнуло непонимание, потом обида.
- Василёк? Это ты так её называешь? - голос задрожал. - Ты влюбился? В неё?
- Это не твоё дело, - я отпустил её. - Просто запомни. Ты её не трогаешь. Ни ты, ни твои подружки. Иначе я забуду, что мы когда-то были вместе.
Она отступила на шаг, потом ещё. Лицо её исказилось - смесь боли, злобы и унижения. Она развернулась и убежала, цокая каблуками по асфальту. А я остался стоять, чувствуя странную пустоту. Что я несу? Какой ещё «Василёк»? Зачем я это сказал? Но слово вылетело - и я понял, что это правда. Она - мой Василёк. Моя голубоглазая боль.
Потом ко мне подошёл Миша. Он был серьёзен, в руке телефон.
- Друг, я сделал, что ты просил. Насчёт Лёши.
- Давай, - я напрягся.
- Леша Ковалёв. Учится в колледже на автомеханика, второй курс. Живёт на Садовой, дом двенадцать, квартира сорок семь. Мать - бухгалтер, отец - водитель. С Наташей знаком с детства, раньше жили в одном дворе. Близких отношений, судя по всему, нет - просто друзья. Но он к ней явно неровно дышит.
- Ясно, - я переварил информацию.
- Будешь что-то делать? - Даня насторожился. - Гиб, может, не надо? Она и так через многое прошла.
- Я не собираюсь его трогать, - сказал я. - Просто хочу знать. На всякий случай.
Я не врал. Пока не врал. Просто понимание того, что есть парень, с которым она смеётся, которому она улыбается, которому она доверяет, - это жгло изнутри. У неё есть кто-то, кто не делает ей больно. Кто-то, кто не хватает её за горло, не оскорбляет, не унижает. А я... Я - тот, кто делает. Тот, кого она боится.
Вечером я вернулся в город. Загнал байк в гараж, переоделся, пошёл домой. Но домой не хотелось. Я сидел на лавочке у подъезда, смотрел на тёмные окна своей квартиры. Мама, наверное, уже спит. Отец, может, ещё в офисе или в гостиной с телевизором. Амина в своей розовой комнате, укутанная в одеяло с единорогами. У них своя жизнь. У меня своя. Мы как параллельные линии - живём в одной квартире, но не пересекаемся.
Я встал и пошёл прогуляться. Просто так, без цели. Ноги сами вынесли меня к старому скверу возле фонтана. Фонари горели тускло, аллеи были пусты. И тут я увидел их.
Наташа. И какой-то мужчина. Он держал её за плечи, тряс, что-то говорил громко, зло. Она пыталась вырваться, но он держал крепко. Что-то внутри меня щёлкнуло. Я не думал. Я побежал.
- Эй! - заорал я, подлетая. - Отойди от неё!
Мужчина обернулся. Я схватил его за грудки и толкнул так, что он отлетел на пару шагов, врезавшись спиной в фонарный столб. Он был старше, в дорогом пальто, с сединой в висках. Я не знал его. Не узнал.
- Ты кто такой?! - он выпрямился, сверкая глазами. - Что ты себе позволяешь?!
- Я её парень! - рявкнул я, заслоняя Наташу. - А ты кто такой, чтобы её лапать?
Повисла тишина. Я обернулся. Наташа стояла бледная как мел, с расширенными от ужаса глазами. Она переводила взгляд с меня на мужчину и обратно, и в её лице было что-то такое, от чего у меня внутри всё оборвалось.
- Нугзар, - прошептала она. - Это... это мой отец.
Отец. Игорь Лазарев. Тот самый, из-за которого она резалась. Тот самый, который не слышит её. Я отпустил его ворот и отступил на шаг. Чёрт. Чёрт, чёрт, чёрт.
- Её парень, значит, - процедил Лазарев, поправляя пальто. - Наташа, ты не говорила, что у тебя появился молодой человек. С такими манерами.
- Я... я не обязана перед тобой отчитываться, - голос Наташи дрожал, но она держалась.
- Ладно, - он махнул рукой. - Разговор не окончен, Наташа. Я тебе ещё позвоню. А ты, - он посмотрел на меня, - следи за языком, парень.
Он развернулся и ушёл в темноту, чеканя шаг. А мы остались вдвоём. Она стояла, обхватив себя руками за плечи, и дрожала. Не от холода, а от того, что внутри у неё творилось. Я видел это. Знал это. Сам такое чувствовал.
- Наташа, - я шагнул к ней.
- Не надо, - она выставила руку, но рука дрожала.
- Надо, - я подошёл и обнял её. Просто обнял, прижал к себе, положил ладонь на её затылок. - Всё. Он ушёл. Ты в безопасности.
Она стояла в моих руках, окаменевшая, и не отвечала на объятия. Её руки висели по швам. Я чувствовал, как колотится её сердце - быстро, испуганно. Она боялась. Меня.
- Обними меня, - сказал я тихо. - Пожалуйста. Обними в ответ.
Молчание. Она не двигалась.
- Ты боишься меня, - сказал я утвердительно, не спрашивая.
- Да, - выдохнула она. Еле слышно.
Я закрыл глаза. Внутри что-то рухнуло. Я сам это заслужил. Я душил её в классе. Я называл её сукой. Я шлёпал по ягодицам и писал мерзкие комментарии. Я угрожал, унижал, смеялся. И теперь она боится меня. Меня. Того, кто хочет защитить её от всего мира.
- Я не сделаю тебе больно, - сказал я. - Слышишь? Никогда больше. Я... я не умею иначе, но я учусь. Я пытаюсь.
Она молчала. Я отпустил её. Она отступила на шаг, подняла глаза. Голубые. Даже в темноте они светились, как два василька на заснеженном поле. Глубокие, бездонные, полные боли и недоверия. Не как у Киры. У Киры глаза серые, пустые, как вода в луже. А у неё омуты, в которых можно утонуть.
- Спокойной ночи, Лазарева, - сказал я и пошёл прочь.
Дома я сразу ушёл в свою комнату. Не раздеваясь, рухнул на кровать и уставился в потолок. Перед глазами стояли её глаза. Её дрожащие губы. Её руки, которые так и не обняли меня в ответ. Я хотел, чтобы она меня обняла. Хотел так сильно, что зубы сводило. Но я не заслужил. Пока не заслужил.
Я встал, взял белый маркер и лист и вышел на балкон. Холодный осенний воздух обжёг лицо. Я написал на листе крупными буквами: «Прости, Василёк», потом приклеил.
Потом вернулся в комнату. Достал телефон. Открыл инстаграм. Нашёл её профиль - @lazareva_nat. Она давно не постила новое, но старые фото висели. Я пролистывал их. Вот она на закате, с лёгкой улыбкой. Вот с кошкой на руках. Вот рисует за мольбертом, волосы собраны в небрежный пучок, на носу пятно краски. Я увеличил последнее фото. Её глаза. Даже через экран они прожигали - голубые, глубокие, живые. В них была какая-то чистота, которую я не встречал ни у кого. Что-то, что хотелось защитить. И что-то, что хотелось испортить - просто чтобы она стала ближе ко мне, к моему грязному миру.
Я поймал себя на том, что возбуждён. От одной фотографии. От её глаз. От воспоминания о том, как она стояла в моих объятиях. Тонкая, хрупкая, пахнущая цветами. Моё тело реагировало на неё так, как никогда не реагировало ни на одну девушку. Это бесило. Это унижало. Но я ничего не мог с собой поделать.
Я выключил телефон, отбросил его в сторону. Расстегнул джинсы. Моя рука сама легла на пах. Я закрыл глаза. Перед глазами - она. Её глаза. Её губы. Её тело, танцующее в одном белье. Её пальцы, когда она наклеивала пластырь на мой висок. Я задвигал рукой, стиснув зубы, ненавидя себя за это. Ненавидя её за то, что она делает со мной. Ненавидя весь мир за то, что он устроен так, что я могу только разрушать, а не любить.
Когда всё закончилось, я лежал в темноте, чувствуя себя использованным и пустым. Никому не нужный. Я дрочу на девчонку, которая меня боится. Которая называет меня придурком. Которая не может обнять меня в ответ. Я жалок. Я - монстр. Я - сын своего отца.
Но я не мог её отпустить. Не мог. Она стала частью меня как татуировка на груди, как шрамы на моих рёбрах, как страх перед отцовским кулаком. Она въелась под кожу, и вытравить её было невозможно. Да я и не хотел.
Я встал, вышел на балкон. Закурил. Смотрел на её окно. Там было темно: она спала. Или лежала без сна, как я. Может, думала обо мне. Может, плакала. Может, рисовала новый фак на бумаге, чтобы утром прилепить к стеклу в ответ на мою надпись.
«Прости, Василёк», - повторил я про себя.

И понял, что это только начало.