Васильки на асфальте

Проснулась я от того, что солнце пробивалось сквозь неплотно задёрнутые шторы и рисовало на одеяле золотые полосы. Первые секунды после пробуждения были спокойными, почти блаженными. Потом, как всегда, пришла память. Она накатывала волнами: новая комната, новая школа, вчерашняя стычка с Нугзаром. И самое главное - то, что всегда возвращалось ко мне по утрам. То, о чём я старалась не думать, но что жило со мной постоянно, как тень, как шрамы на моих ногах.
Я медленно откинула одеяло и села, подтянув колени к груди. Опустила взгляд на свои бёдра. На внутренней стороне, там, где кожа самая тонкая и бледная, белели полоски. Шрамы. Одни совсем старые, почти незаметные, сливающиеся с тоном кожи. Другие более свежие, розоватые, ещё не до конца зажившие. Я провела по ним кончиками пальцев. Рельеф был знакомым, почти родным. Сколько раз я водила по этим линиям, вспоминая каждую. Вот эта - после того телефонного разговора с отцом, когда он сказал маме, что она «разрушила семью» и что я «предала его, выбрав Диму». Вот эта - после его визита, когда он пришёл пьяный и кричал в дверях, пока мама не вызвала полицию. А вот эта, самая длинная, - когда я поняла, что никогда не смогу полюбить его так, как любят отцов в кино и книгах. Что моя любовь к нему умерла. И от этого было больнее всего.
Резалась я из-за него. Из-за моего биологического отца. Сейчас, спустя годы терапии и поддержки папы, я понимала механизм: когда эмоциональная боль становилась невыносимой, физическая помогала её заглушить. Боль от лезвия была честной. Прямой. Ясной. Она перекрывала тот внутренний вой, который поднимался во мне каждый раз, когда я думала об отце. Я не резалась уже полгода. Папа помог мне найти хорошего психолога, и мама выбросила все лезвия из дома, даже кухонные ножи пересчитала и спрятала. Но шрамы остались. Они были моим напоминанием о том, через что я прошла. И о том, что я всё ещё здесь. Живая
Я вздохнула и опустила ноги. Натянула пижамные штаны, длинные, скрывающие всё, что не предназначалось для чужих глаз. Встала, подошла к окну. Утро было ярким, солнечным. Второй день в новой школе. Надо держаться. Надо быть сильной.
В дверь постучали.
- Натусь, ты встала? - голос папы. Тёплый, с лёгкой хрипотцой спросонья. - Давай, собирайся. Я отвезу тебя в школу, всё равно мне по пути.
Я улыбнулась. Он всегда говорил «мне по пути», даже когда офис находился в противоположной стороне. Просто чтобы я не чувствовала себя обузой. Он такой, мой папа Дима.
- Встала, пап! - крикнула я. - Буду готова через пятнадцать минут.
- Жду на кухне. Мама оладьи напекла!
Оладьи. У нас дома всегда пахнет оладьями, когда что-то идёт не так или когда что-то идёт хорошо. Мама выражает свою любовь через еду. А папа - через то, что он рядом. Всегда. Даже когда я не прошу.
Я быстро умылась, почистила зубы, завязала волосы в высокий хвост. Посмотрела на себя в зеркало: бледная, с тёмными кругами под глазами от плохого сна, но глаза живые. Уже хорошо. Надела школьную форму, проверила рюкзак. Перед выходом из комнаты остановилась у балконной двери. Что-то потянуло меня туда. Какое-то смутное предчувствие.

Я отдёрнула штору и замерла.

На стекле его квартиры красовались надпись. Сделана она была чем-то белым, похожим на аэрозольный снег или зубную пасту. Кривые, размашистые буквы: «Не нарывайся, детка».
Внутри меня вспыхнул гнев. Мгновенный, как порох. Он. Нугзар. Этот самовлюблённый придурок ночью оставил послание. Он снова перешёл границы. Снова влез в моё пространство.
«Не нарывайся, детка»? Серьёзно? После того, как я вчера влепила ему пощёчину, он решил, что я испугаюсь какой-то надписи?
Я развернулась, схватила со стола чёрный маркер, которым обычно подписываю скетчбуки. Взяла чистый лист бумаги А4. Крупно, во весь лист, нарисовала средний палец - фак. Жирно, с тщательно прорисованными костяшками и ногтем. Я художница, в конце концов, так что жест вышел очень выразительным. Снизу приписала мелко: «Обойдёшься, дьявол».
Потом взяла скотч, вышла на балкон и прилепила лист к своему стеклу. Рисунком наружу. Чтобы он, когда проснётся и выглянет (а он выглянет, я уверена), сразу увидел. Пусть знает, с кем связался.
На кухне пахло оладьями, и мама уже разливала чай. Папа сидел за столом, просматривая новости в телефоне, но, увидев меня, тут же отложил его.
- Доброе утро, красавица. Ты чего такая боевая? Глаза горят.
- Да так, - я села, налила себе чаю. - Соседу привет передала.
Папа с мамой переглянулись. Мама вздохнула:
- Наташа, я надеюсь, вы не начнёте воевать? Мы только переехали.
- Мам, он первый начал. Я просто отвечаю.
- Ладно, ладно, - папа примирительно поднял руки. - Я в ваши разборки не лезу. Но если что, ты знаешь, я рядом.
Я знала. Это согревало.
Через десять минут папа ждал в машине. Спускаясь по лестнице, я всё ещё кипела, но постаралась взять себя в руки. Папа не должен волноваться. Он и так слишком много за меня переживает. Я села на переднее сиденье, чмокнула его в щёку, пахнущую лосьоном после бритья.
- Чего такая взъерошенная? - он покосился на меня, заводя мотор. - Опять сосед?
- Да нет, всё нормально, - соврала я. - Просто не выспалась.
- Врёшь, - папа хмыкнул. - У тебя на лице написано: «я сейчас кого-то убью». Ладно, не хочешь - не говори. Но помни, что у меня есть лопата и алиби
Я фыркнула
Папа отвёз меня в школу. По дороге мы слушали его любимый рок, он подпевал, фальшивя, и я смеялась. На душе было спокойно. В машине папы всегда так, будто весь мир снаружи исчезает, и остаётся только этот уютный кокон с запахом кофе и кожаного салона.
- Ты у меня сильная, - сказал он вдруг, когда мы подъезжали к школе. - Я вижу, как тебе трудно, но ты справляешься. Я горжусь тобой.
Я почувствовала, как к глазам подступают слёзы, и быстро заморгала.
- Спасибо, пап.
- Иди, - он чмокнул меня в макушку. - Завоюй их всех.
Я вышла из машины и направилась к воротам школы. Настроение было приподнятое. Сегодня всё будет иначе. Сегодня я не позволю Нугзару испортить мой день.
В классе перед первым уроком ко мне подошла девушка. Высокая, с красными волосами до плеч, в очках с тонкой золотой оправой и с открытой, тёплой улыбкой.
- Привет, ты новенькая? Я Аня.
- Наташа, - я улыбнулась в ответ.
- Я вчера видела, как ты осадила Нугзара, - она понизила голос, оглянувшись. - Это было круто. Его все боятся, а ты... Ты просто супер.
- Спасибо, - я почувствовала, как краснею. - Он правда такой страшный?
- Ну... - Аня замялась. - Он сын очень влиятельного человека. У его отца полгорода в кармане. Но сам Нугзар... Он сложный. Я не знаю, какой он на самом деле. Но ты держись. Я с тобой.
Так началась наша дружба. Аня оказалась потрясающей: умной, смешливой, с кучей интересов. Она тоже рисовала, правда, больше аниме, но это было неважно. Мы болтали на перемене, и я чувствовала, как тревога отпускает.
Потом к нам подошёл парень. Высокий, крепкий, с добрыми карими глазами и немного сутулыми плечами. Я узнала его - он был из компании Нугзара. Тот самый Даня, что сидел с ними вчера. Я напряглась.
- Привет, - сказал он, обращаясь ко мне. Голос мягкий, совсем не такой, как у Нугзара. - Ты Лазарева, да?
- Да, - осторожно ответила я.
- Я Даня. Слушай, я хотел извиниться. За вчерашнее. За поведение Гиба. Мы... я не такой, как он. Ну, то есть я его друг, но я не поддерживаю всё, что он делает. Особенно то, как он с тобой.
- Спасибо, - я немного расслабилась. - Приятно слышать.
- Если хочешь, можем общаться, - он пожал плечами. - Аня тебе расскажет, я нормальный. Почти.
Аня засмеялась:
- Да, Даня хороший. Странно, что он с Нугзаром дружит, но тут сложная история. Они с детства вместе.
Так у меня появился ещё один друг. Даня оказался и правда милым: он рассказывал про учителей, про то, кто из них злой, а кто добрый, про школьные мероприятия. С ним было легко. Я даже забыла на время о Нугзаре.
Но на уроке истории Аня вдруг дёрнула меня за рукав.
- Слушай, - прошептала она, пока учитель что-то вещал про Древнюю Русь. - Ты сказала, твой папа работает в строительной компании? Как называется?
- «Вверх-Строй», - шёпотом ответила я. - А что?
Аня странно посмотрела на меня.
- Отец Нугзара - Андрей Гибадуллин, владелец этой компании.
Я замерла. В голове что-то щёлкнуло, сложилось, как пазл. Папа Дима работает на отца Нугзара. Мой папа - подчинённый его папы. Вот почему Нугзар вчера сказал: «Я здесь - всё». Вот откуда у него эта власть. Его отец - бизнесмен, которого знает весь город. А мой папа... работает у него. Это ничего не меняло в моём отношении к папе, он всё равно самый лучший. Но кое-что это меняло в расстановке сил. Я поняла, что Нугзар может использовать это против меня. Что он может угрожать не только мне, но и моей семье. Внутри похолодело.
На следующей перемене я стояла у окна, обдумывая услышанное. И тут он появился.
Нугзар опоздал. Снова. Вошёл в класс, когда все уже расселись, с той же ленивой грацией хищника. Миша, его вечный спутник, плёлся следом. Он скользнул по мне взглядом, и его губы изогнулись в усмешке.
- О, детка, - протянул он громко, на весь класс. - Надеюсь, ты выспалась после вчерашнего? Я вот знатно повеселился.
Класс затих. Все смотрели на нас. Я почувствовала, как краснею, но не от смущения, а от злости.
- Не твоё дело, Нугзар - отрезала я.
- А я думаю, моё, - он прошёл мимо моей парты, задев край стола бедром. - Ты теперь в моём городе. Под моим присмотром.
- Ты мне не надзиратель.
- Это ты так думаешь.
Я не ответила. Просто отвернулась. Пусть болтает. Я знала: внутри он трус. Я видела это вчера, когда дала ему пощёчину. За всей этой бравадой скрывается кто-то, кто привык получать всё, не встречая сопротивления. Но я не буду одной из его игрушек.
После уроков я шла мимо спортзала и случайно увидела их. Нугзара и Киру. Они стояли в нише возле раздевалок, полускрытые от посторонних глаз. Но мне было видно.
Кира прижималась к нему всем телом. Её руки блуждали по его плечам, спине, зарывались в волосы. Она что-то шептала ему на ухо, покусывала мочку. А он... он отвечал. Страстно. Его ладони лежали на её ягодицах, сжимали их откровенно, по-хозяйски. Он целовал её в шею, в губы, и это был не нежный поцелуй, а жадный, поглощающий. Я видела, как его язык скользил в её рот, как Кира тихо стонала, прижимаясь сильнее.
Я застыла. Это было... неприятно. Не потому что я ревновала - нет, боже упаси! Просто от этого зрелища веяло чем-то грязным. Будто я подсмотрела сцену из плохого фильма. Он не любил её. Это было очевидно. Он использовал её тело, а она позволяла. И оба делали вид, что это что-то значит.
Я быстро отвернулась и пошла дальше. Сердце колотилось. Почему? Почему меня это так задело? Я не должна думать о нём. Он - никто. Просто пустое место с красивой обёрткой.
Перед физкультурой я переодевалась в женской раздевалке, когда услышала шум в коридоре. Выглянула - и тут же пожалела. Из мужской раздевалки вышел Нугзар. Без футболки.
Я уже видела его тело на балконе, но тогда было темно и далеко. Сейчас, при ярком свете школьных ламп, он выглядел... как античная статуя. Широкие плечи, каждая мышца прорисована так чётко, будто анатомический атлас. На груди, прямо над сердцем, темнела татуировка - крупные буквы в обрамлении змеи, кусающей свой хвост. Я невольно засмотрелась. Но то, что я увидела дальше, заставило меня забыть и о мышцах, и о тату.

Синяки.

На его рёбрах, на боках, на пояснице - тёмные, багрово-фиолетовые пятна. Одни свежие, другие уже желтоватые, сходящие. Словно его били. И били сильно. Не в драке - драка оставляет другие следы, на костяшках, на лице. Эти синяки были на теле, там, куда бьют, когда жертва не сопротивляется. Или не может сопротивляться.
Я невольно ахнула. Он услышал. Повернул голову и встретил мой взгляд. На секунду в его глазах мелькнуло что-то странное - не злость, не наглость. Что-то похожее на стыд. А потом он надел свою обычную маску. Ухмыльнулся, подмигнул.
- Нравится, детка?
Я ничего не ответила. Просто развернулась и ушла. Но внутри поселилось странное, неприятное чувство. Что с ним происходит? Кто его бьёт? Неужели... отец? Аня говорила, что его отец очень влиятельный и жёсткий человек. И я вспомнила, как он отреагировал на угрозу звонка отцу (про это к везде говорили). Как будто из него вынули стержень. Может, он не просто так такой? Может, за всей этой бравадой скрывается что-то ещё?
Я не хотела об этом думать. Не хотела испытывать к нему сочувствие. Он мой враг. Он сам выбрал эту роль. Но образ синяков на его рёбрах не выходил из головы весь урок физкультуры.
На физкультуре мы играли в волейбол. Я стояла в защите, когда Нугзар оказался рядом - тянулся за мячом. Проходя мимо, он нарочно задел меня плечом, толкнул так, что я чуть не упала.
- Прости, детка, не заметил, - бросил он с издевательской усмешкой
- Заметил ты всё, - процедила я.
- Может, и заметил, - он наклонился ближе. - Может, я специально хочу быть к тебе поближе. Ты меня заводишь, Лазарева.
- Отвали.
- Не-а. Мне нравится, как ты бесишься. Это сексуально.
Я сжала кулаки. Ещё секунда - и я бы снова дала ему пощёчину. Но тут в зал вошёл кто-то, и всё изменилось.
В дверях спортзала стоял мужчина. Высокий, широкоплечий, в дорогом костюме и пальто. У него было властное лицо с тяжёлой челюстью и холодными, стальными глазами. Воздух в зале будто сгустился. Учитель физкультуры вытянулся по струнке и что-то залепетал. Я видела, как Нугзар замер. Абсолютно. Как статуя. Его плечи опустились, спина чуть ссутулилась, взгляд ушёл в пол. Из наглого, уверенного в себе парня он превратился в тень. В ничто.
- Нугзар, ко мне, - голос мужчины прогремел на весь зал. Низкий, властный, не терпящий возражений.
Нугзар, не сказав ни слова и не подняв глаз, пошёл к нему. Как нашкодивший пёс. Как человек, который знает, что его ждёт.
Это был его отец. Андрей Гибадуллин. Мужчина, на которого работал мой папа. Я смотрела им вслед и чувствовала, как внутри разрастается сложный, противоречивый клубок эмоций

После школы я не пошла домой сразу. Аня предложила погулять по городу, показать мне интересные места. Мы бродили по улочкам, пили кофе в маленькой кофейне, смеялись. Она рассказала про местные легенды, про то, где лучшее мороженое, про старую библиотеку с привидением. Я почти забыла о Нугзаре.

Почти.

Когда мы проходили мимо моего дома, уже вечерело. И тут я увидела Лешу. Моего старого друга. Мы не виделись года два, с тех пор как он переехал. И вдруг здесь, в этом городе.
- Наташка! - он расплылся в улыбке и бросился обниматься.
- Лёша! - я крепко обняла его в ответ. - Ты что здесь делаешь?
- Живу! Переехал с родителями ещё год назад. А ты? Слушай, давай я тебя провожу, расскажешь всё.
Я кивнула. Мы простились с Аней и пошли к моему дому. Леша был такой же, как раньше: добрый, открытый, с вечной улыбкой на лице. Мы болтали, вспоминали старые времена, и я чувствовала себя легко-легко. Как в детстве.
Но когда мы подошли к моему подъезду, из дверей вышел Нугзар
Он явно только что спустился. В спортивных штанах, в расстёгнутой толстовке, с сигаретой в зубах. Увидев меня с Лешей, он замер. Его лицо, обычно лениво-насмешливое, исказилось злостью. Настоящей, неприкрытой.
- О, Лазарева, - его голос был ледяным. - Уже кавалера нашла? Быстро ты. А я думал, ты для меня танцуешь. По ночам. В одном белье.
Я обомлела. Он видел. Видел, как я вчера танцевала. Чёрт, чёрт, чёрт.
- Что ты несёшь? - я сжала кулаки.
- То и несу, - он сделал шаг ближе. - Ты же специально для меня это делаешь, да? Заводишь? Ну так я оценил. Тельце у тебя ничего, хоть и попроще, чем у Киры.
Леша шагнул вперёд, заслоняя меня.
- Слушай, парень, не надо так с ней разговаривать.
Нугзар перевёл взгляд на него. Медленно, как удав на кролика. Леша был ниже его на голову, и комплекция у них была несопоставима - мой друг рядом с ним казался подростком.
- А ты кто такой? - голос Нугзара стал тихим, опасным. - Её телохранитель? Или пёсик комнатный?
- Я её друг, - твёрдо сказал Леша. - И я прошу тебя отойти.
- Просишь? - Нугзар шагнул к нему вплотную. - Ты тут не пищи, ясно?
И прежде чем я успела что-то сделать, он схватил Лешу за грудки. Рывком притянул к себе, так что ноги Леши чуть оторвались от земли. Я видела, как побелело лицо моего друга, как в его глазах мелькнул страх. Но он не закричал. Не отвёл взгляд.
- Отпусти его! - я дёрнулась вперёд. - Нугзар, отпусти немедленно!
- Или что? - он даже не посмотрел на меня. Его глаза были прикованы к Леше, как у хищника, который выбирает, куда вцепиться. - Слушай сюда, мелкий. Ты тут никто. Ты не с тем телом, не с тем ростом. И не с той девушкой. Вали отсюда, пока я добрый.
Он разжал пальцы, и Леша, пошатнувшись, отступил на пару шагов. Я подхватила его под руку.
- Ты в порядке?
- В порядке, - он тяжело дышал. - Наташ, кто это вообще?
- Никто, - сказала я громко. - Никто. Пойдём.
Я потащила Лешу к своему подъезду, не оборачиваясь. Но спиной я чувствовала взгляд Нугзара. Жгучий, полный ярости.
- Это ещё не конец, Лазарева, - донеслось мне вслед. - Твой дружок не всегда будет рядом. А я всегда. Запомни это.
Я не ответила. Завела Лешу внутрь, закрыла дверь. Прислонилась к стене и только тогда выдохнула. Меня трясло. От страха, от злости, от бессилия.
- Наташ, - Леша осторожно коснулся моего плеча. - Кто это? Почему он так с тобой?
- Это мой сосед, - я закрыла глаза. - И, кажется, мой персональный ад.
Вечером я сидела на подоконнике в своей комнате. Свет не включала: так было лучше видно улицу. Аня написала в чат, спрашивала, всё ли в порядке. Даня прислал смешной мем. Я ответила обоим, поблагодарила. Хорошо, что у меня теперь есть они. Хоть что-то хорошее в этом городе.
Я смотрела в окно напротив. В комнате Нугзара горел свет. Всегда горел. Похоже, он вообще не спал. Сейчас он был там - я видела его силуэт. Он подтягивался на турнике. Раз за разом, с методичностью робота. Вверх-вниз, вверх-вниз. Он был как заведённый. Как будто не мог остановиться.
Я смотрела на него и пыталась разгадать. Кто он? Почему он такой? Эти синяки на теле, этот страх перед отцом, эта агрессия ко всем вокруг. Может, он не столько злой, сколько раненый? Может, его жестокость - это просто защита?
Но нет. Нельзя оправдывать его поведение. Нельзя жалеть того, кто угрожает тебе и твоим друзьям. У кого-то сложное детство, а кто-то просто мудак. И Нугзар Гибадуллин, судя по всему, и то и другое одновременно.
Я слезла с подоконника. Задёрнула шторы. Завтра новый день. Завтра я снова увижу его. Но я не дам ему сломать меня. Я пережила вещи похуже, чем наглый мажор с папочкиными деньгами.
Я пережила ненависть к самой себе. Я пережила лезвие на коже и вкус крови во рту. Я пережила развод родителей и холод в глазах родного отца.

Я сильная. Я справлюсь.

И ему тоже придётся с этим считаться.