Васильки на асфальте

Проснулся от того, что солнечный свет пробился сквозь незадёрнутые до конца шторы и полоснул по глазам. В висках загудело. Спал мало, опять до трёх ночи рубился в приставку с Мишей и Даней по сети. Похер, привык. Первая мысль - жарко, хоть и конец августа. Вторая - лицо. Надо проверить лицо.
Вставать не хотелось, но привычка тянула к зеркалу. Я скинул одеяло, лениво спустил ноги на пол. Прошлёпал босиком по коридору в ванную, закрыл дверь на защёлку. Холодный кафель обжёг ступни. Щёлкнул выключателем, лампы вспыхнули слишком ярко, будто прожектором в морду.
Подошёл к раковине, упёрся руками в её края и уставился в своё отражение.

Нугзар Гибадуллин. Собственной персоной.

Смотрел на себя долго, вдумчиво, как коллекционер разглядывает самую ценную картину. Чёрные волосы спутались после сна, кудри сбились в хаотичные пряди, обрамляя лицо. От этого вид был дикий, звериный. Глаза тёмно-карие, почти чёрные, сейчас ещё мутные со сна, но с той самой золотой искрой, которую девки называют «гипнотической». Я знаю, что у меня красивые глаза. Я знаю всё, что у меня красиво. Ухмылка - моё главное оружие.
Повернул голову в профиль. Челюсть чёткая, будто топором тёсанная. Шея сильная. Я провёл ладонью по скуле, коже, слегка шершавой от пробивающейся щетины. Надо бы побриться, но лёгкая небритость добавляла возраста, делала старше своих семнадцати. Мне это нравилось.
Потом я опустил взгляд ниже. Грудь, плечи - всё, что дало мне генетикой и годами тренировок. Я не качок, не эта тупая гора мышц из качалки. У меня тело бойца: сухое, жилистое, но каждая мышца прорисована так, будто меня лепил скульптор, который разбирался в анатомии. Пресс - кубики, грудные - чёткие плиты. Я знал, что без футболки выгляжу как чёртова модель нижнего белья, и пользовался этим.

Но главное было не это. Главное - татуировка.

Прямо по центру груди, над сердцем, тянулась надпись на грузинском. «გიბ» - крупными, рублеными буквами. Гибадуллин. Гиб. Моё имя, моя клетка, моё проклятие. Буквы обвивал змей, кусающий себя за хвост. Уроборос. Бесконечность. Память.
Я помню день, когда её набил. Мне было пятнадцать. Пошёл к знакомому мастеру, заплатил из денег, которые тайком брал у отца. Сделал без спроса. Не потому что хотел бунтовать. А потому что хотел оставить на себе что-то, что будет моим. Только моим. Что не сможет отнять или изменить Андрей Гибадуллин.
Когда отец увидел татуировку (случайно, когда я переодевался после душа), он ничего не сказал. Просто посмотрел. А потом ударил. Я не успел среагировать - удар был таким, что я отлетел к стене. Голова загудела, в глазах потемнело. Он бил недолго, но жестоко. Молча, с тем самым ледяным лицом, которое знал весь город. Потом сказал: «Ты - это я, хоть ты этого и не понимаешь. А моё тело не уродуют». Он имел в виду фамилию. Фамилия - клеймо. И эту букву «Г» он носил внутри, хотя на коже её не было.
Я ненавидел его в тот момент. И боялся. До синевы, до дрожи в коленях. Но татуировку не свёл. Я смотрел на неё каждое утро. Это был мой щит и мой оскал. Я - Гиб. Сын Андрея Гибадуллина. Но я - это я
Я умылся ледяной водой, растёр лицо до красноты. Почистил зубы, сплюнул, вытерся. Последний взгляд в зеркало. Дьявольски красив. Пора выходить.
На кухне уже пахло гренками и свежезаваренным чаем. Мама стояла у плиты, переворачивая лопаточкой поджаристые куски хлеба. Она всегда делала гренки по утрам, когда была в настроении. А в последнее время настроение у неё было часто. Отец, видимо, ведёт себя тихо, любит её. Хотя бы это в нашем доме хорошо. Маму я люблю. Люблю до зубного скрежета, до желания убить любого, кто заставит её плакать. Она единственная, кто смотрит на меня не как на будущего наследника империи или опасного отморозка, а как на своего мальчика. Своего Нуги
- Доброе утро, сынок, - она обернулась, и её лицо осветилось улыбкой. Морщинки у глаз, такие родные. - Садись, я уже почти всё.
- Привет, ма, - я подошёл, чмокнул её в макушку. Она пахла ванилью и какими-то кремами.
За столом уже сидела мелкая. Моя сестра, Амина. Ей девять. Волосы собраны в два хвостика, в школьной форме, белый воротничок топорщится. Она усердно рисовала что-то в альбоме, высунув язык. Увидев меня, расплылась в беззубой улыбке - два передних зуба недавно выпали.
- Нуга! Смотри, я нарисовала дракона! Он будет как ты!
Я глянул. Дракон был синий, с кривыми лапами и огнём из пасти. Конечно, как я. Я усмехнулся, потрепал её по голове. Вот кого я точно люблю без всяких «но». Сестра - единственное чистое существо в моём мире. Ради неё я готов разорвать любого. И даже отца, если он хоть пальцем её тронет. Но он её любит. Он их обеих любит - жену и дочь. А меня... Меня он тоже, наверное, любит. Как любят дорогой, но слишком дикий инструмент.
- Крутой дракон, - сказал я. - Но у настоящего дракона когти острее. Давай покажу.
Я взял карандаш, подправил пару штрихов. Мелкая взвизгнула от восторга. Мама поставила передо мной тарелку с гренками, посыпанными сахарной пудрой, и кружку чая. Сама села напротив, подпёрла голову рукой.
- Сегодня в школу. Одиннадцатый класс, Нуги. Ты уже взрослый. Может, в этом году ты... угомонишься?
- В смысле? - я откусил гренок, хруст был божественным.
- Не строй из себя дурачка. Ты знаешь. Директор в прошлом году грозился отчислить тебя за прогулы и драки. Я прошу тебя, сын. Я не хочу, чтобы... - она запнулась. - Чтобы отец опять...
Она не договорила. В её глазах мелькнула та самая тень, которую я ненавидел. Страх. Страх перед отцом, за меня
- Мам, - я перебил мягче, чем обычно. - Всё будет нормально. Я разберусь.
- Ты всегда так говоришь. А потом...
- Мам, я сказал - всё будет нормально. - Я посмотрел ей прямо в глаза, без ухмылки, серьёзно. Она вздохнула и кивнула. Она всегда кивает в итоге. Потому что верит мне. Или делает вид.
Отец уже уехал. Бизнес. В городе его знают все. Андрей Гибадуллин - человек, который построил сеть автосервисов, а заодно держит в кулаке полгорода. Его побаиваются, уважают, ненавидят. Для кого-то он спонсор, для кого-то - кредитор, для кого-то - последний человек, которого хочется встретить в тёмном переулке. Для мамы - любимый муж, который носит её на руках и осыпает цветами. Для Амины - папочка-герой. Для меня - тюремщик и судья.
Когда я доел, мама подошла ко мне сзади и, прежде чем я успел встать, обняла за плечи, поцеловала в макушку. Губы тёплые, влажные.
- Я люблю тебя, сынок. Удачи в школе.
- И я тебя, мам.
Я поднялся, сгрёб рюкзак. Амина чмокнула меня в щёку, испачкав слюнями. Я сделал вид, что брезгую, но она засмеялась. В этой квартире, пока нет отца, можно дышать.

Школа.

Я шёл по улице, пиная камешки, и чувствовал, как вокруг меня расступается пространство. Это привычно. Меня знали все. Первокурсники из колледжа напротив замирали, когда я проходил. Девчонки висли взглядами. Парни старались не встречаться глазами. Авторитет - это когда ты ничего не делаешь, а мир уже подстраивается под тебя. У входа в школу стояли Миша и Даня. Мои тени.Оба - мои руки и уши. Мы обменялись рукопожатиями с характерными хлопками.
- Нугзар, слышал новость? - Даня тут же пристроился сбоку. - К нам в класс новенькая. Перевелась. Лазарева какая-то.
Я замер на секунду. Лазарева? Фамилия отца той девчонки с балкона? Да нет, совпадение. Хотя... мы же виделись, она живёт в доме напротив. Я не знал её фамилии, но Лазарева - может быть.
- Красивая? - лениво спросил я, хотя ответ меня не особо интересовал.
- Ну... симпатичная, - пожал плечами Даня. - Не модель, но такая, знаешь, с изюминкой.
- С изюминкой, бля, - хохотнул Миша. - Скажи ещё, с курагой. Гиб, ты чё, реально не в курсе? Она в доме напротив твоего живёт, нам Даня сказал.
- Значит, та самая, - я усмехнулся. Внутри зашевелилось что-то похожее на предвкушение. Растяпа, которая врезалась в меня. Смотрит на меня, как на экспонат, а потом возмущается. Забавная.
На линейке по случаю первого сентября я стоял в задних рядах, прислонившись плечом к дереву. Кира, моя «девушка», если можно так назвать то, что между нами, тут же прилипла ко мне. Обвила рукой, прижалась всем телом, что-то щебетала про лето, про то, как скучала. Её пальцы гладили мою грудь поверх футболки, поглаживали пресс. Я стоял столбом, даже не смотрел на неё. Смотрел в толпу, выискивая глазами новенькую. Кира что-то лепетала, а я кивал, как китайский болванчик, даже не вслушиваясь.
Наконец заметил. Она стояла в стороне от всех, с рюкзаком, в этой дурацкой белой блузке с жабо. Волосы распущены. Вид потерянный, но спина прямая. Наши глаза встретились, она тут же дёрнулась и отвернулась. Я улыбнулся. Ну да, та самая.
- Нугзёна, ты меня слушаешь? - Кира даже пихнула меня в бок.
- Заткнись, - сказал я ровно, не глядя на неё. Она обиженно засопела, но руку не убрала. Я знал: она проглотит. Всегда глотает.
Линейка закончилась, все потекли в классы. Мы с Мишей и Даней специально задержались. Опаздывать в первый день - это традиция, знак того, что правила не для нас. Когда мы ввалились в класс, учительница, химичка, тощая как жердь, уже что-то говорила. Лазарева стояла у доски и, судя по всему, представлялась.
- ...я переехала с семьёй, надеюсь влиться в коллектив, - донёсся до меня её голос.
Я громко, не сбавляя шага, прошёл к своей парте. Стул скрипнул по линолеуму, когда я сел, закинув ногу на ногу. Миша рухнул рядом. Даня на соседний ряд. Весь класс притих.
- Гибадуллин, ты опоздал, - процедила химичка. - И друзей своих привёл.
- Извините, - бросил я, даже не взглянув на неё. Извинение прозвучало как пощёчина.
Наташа замолчала. Я видел, как она напряглась, как побелели пальцы, сжимающие лямку рюкзака.
- Продолжай, Наташа, - учительница кивнула ей.
- Я, Наташа Лазарева, - снова начала она.
- Лазарева, значит, - перебил я громко, с ленцой. - Детка, а ты случаем не родственница Игоря Лазарева? Был тут один неудачник.
Класс захихикал. Она резко обернулась, глаза сверкнули.
- Он мой отец, если тебе так интересно, - отчеканила она. - Но я не «детка». Я Наташа.
- А по мне так детка, - я откинулся на стуле, скрестил руки на груди. - Симпатичная, сразу видно. Только жабо это убери, бабушка.
Смех стал громче. Наташа вспыхнула, но сдержалась. Видно было, как она закусила губу, сдерживая гнев. Это меня повеселило ещё больше. Учительница попыталась что-то вякнуть, но я отмахнулся: «Да шучу я, шучу».
Весь день я был в прекрасном настроении. На уроках перебрасывался с Мишей записками, игнорировал учителей, а на переменах оказывался то тут, то там, непременно в поле зрения новенькой. При встрече я подмигивал ей, посылал воздушный поцелуй, называл исключительно «деткой». Она бесилась. Прямо искрилась от ярости, но молчала, потому что понимала: связываться со мной себе дороже. Я авторитет. Меня боялись даже одиннадцатиклассники, которые младше, а учителя предпочитали не связываться. Кто я такой? Сын Гибадуллина. Одно упоминание фамилии отца заставляло людей бледнеть.
Кира ходила за мной хвостом, пыталась взять под руку, но я её стряхивал. Сегодня меня интересовала только реакция новенькой. Это как игра.

После пятого урока меня вызвали к директору.

Я вошёл в кабинет, даже не постучавшись. Директор, мужик лет пятидесяти, с залысинами и вечно красным носом, сидел за столом и нервно перебирал бумаги. Увидев меня, он снял очки и устало потёр переносицу.
- Нугзар, - начал он, и я сразу понял: что-то будет. - Я не буду ходить вокруг да около. У тебя первый день, а ты уже опоздал, срывал урок, позволял себе некорректные комментарии в адрес новой ученицы. Ты понимаешь, что это последний год? Что я могу тебя отчислить?
Я молчал. Смотрел в окно за его спиной.
- Ты слышишь меня, Гибадуллин? - его голос стал жёстче. - Если ты будешь продолжать вести себя не как ученик, а как бандит, я позвоню твоему отцу. Андрей Петрович - человек занятой, но я уверен, он найдёт время, чтобы разобраться с твоим поведением.
Вот тут внутри всё оборвалось. В одну секунду. Сердце бухнуло и замерло. Я перестал слышать, что он говорит дальше. В ушах зашумело, как от прилива крови. Отец. Звонок отцу. Он не звонил отцу. Только угрожал. Но я знал цену этим угрозам. Директор мог позвонить. Мог. И тогда отец... Я представил его лицо. Спокойное, с едва заметным подёргиванием желваков. И его кулак. И боль. Не физическая боль была страшна, а то унижение, когда ты не можешь дать сдачи, потому что это отец. Потому что ты всё ещё боишься, несмотря на свои габариты и накачанное тело.
- Ты понял меня? - донеслось сквозь вату.
- Да, - сказал я. Мой голос прозвучал глухо. Вся моя бравада испарилась. Я почувствовал, как плечи сами собой опустились, а спина чуть ссутулилась. Словно из меня вытащили стержень.
- Иди. И помни: следующий косяк - и я звоню. Всё, свободен.
Я вышел. В коридоре было тихо, уроки продолжались. Я прислонился спиной к стене и несколько раз глубоко вздохнул. Батарейка села. Вот так просто - один звонок, и я превращаюсь из короля школы в запуганного щенка. Ненавижу это чувство. Ненавижу отца. Ненавижу себя за то, что позволяю ему до сих пор иметь такую власть.
До конца уроков я был тихий. Миша пытался шутить, Даня подначивал, но я отмахивался. На Наташу уже не смотрел, не было сил. Кира что-то опять лепетала, я рявкнул на неё, и она, обиженная, ушла. После школы я не пошёл домой. Не мог. Боялся, что отец уже знает. Даже если директор ещё не звонил, сама мысль, что я переступлю порог и увижу его взгляд, заставляла ноги подкашиваться.
Я купил шаурму в ларьке возле дома, сел на скамейку во дворе. Жевал без аппетита, смотрел, как сгущаются сумерки. Солнце село, фонари зажглись. Я сидел и просто ждал. Сам не знаю чего. Может, пока не станет так поздно, что отец точно будет уже спать. Или пока не решусь.
Люди проходили мимо. Кто-то косился на меня, но не подходил. Я смотрел в одну точку. Шаурма остыла, но я всё равно доел, просто чтобы занять руки.
Потом я увидел её. Лазарева шла по дорожке от магазина с пакетом в одной руке, в другой - телефон. Говорила с кем-то. Я сидел в тени, она меня не замечала. Прислушался.
- Да, пап, я поняла. Я всё поняла. Да, передам. Нет, не знаю. Всё, мне некогда. Пока.
Она сбросила вызов, остановилась и громко, с чувством выдала:
- Да ёбаный же в рот!
Я не сдержался, хмыкнул. Она вздрогнула, обернулась и наконец заметила меня.
- Что, детка, папочка расстроил? - я лениво растянул слова, откинувшись на спинку скамейки. - Не переживай, я могу стать твоим папочкой.
- Пошёл ты, Гибадуллин, - она развернулась, собираясь уйти.
Вот это меня задело. Я встал, одним движением преодолел разделявшее нас расстояние и схватил её за локоть. Она дёрнулась, но я держал крепко.
- Слышь, Лазарева, ты не поняла, да? - голос мой стал тихим, вкрадчивым. - Ты в этом городе никто. А я здесь - всё. Я могу сделать твою жизнь раем, а могу - адом. И я буду твоим персональным дьяволом, если ты будешь мне дерзить. Поняла?
Я думал, она испугается. Отшатнётся, заплачет. Все так делали. Но она посмотрела мне прямо в глаза, и в её зрачках я не увидел страха. Только чистую, незамутнённую ярость.
- Дьяволом? - переспросила она с холодной усмешкой. - Ты даже на бесёнка не тянешь. Ты просто трус, который прикрывается папочкиной фамилией.
Это был удар под дых. Откуда она знает? Кто ей рассказал? Я открыл рот, чтобы ответить, но тут она выдернула руку и со всей дури влепила мне пощёчину.
Хлёстко. Звонко. Голова дёрнулась в сторону, щека загорела. Я замер, ошарашенный. Никто. Никто никогда не смел. От неожиданности я даже отпустил её. Она воспользовалась моментом и быстро, почти бегом, двинулась к подъезду. У самой двери обернулась и бросила:
- Ещё раз тронешь - получишь не пощёчину. Понял, дьявол?
И скрылась.
Я остался стоять. Щека горела, в ушах шумело. Не столько от боли, сколько от шока. Она меня ударила. Она меня не боится. Это было ново. Непривычно. И, к моему собственному ужасу, это завело меня ещё больше.
Домой я поднимался, всё ещё ощущая след её ладони на лице. Открыл дверь, стараясь не шуметь. В прихожей разулся, прислушался. Из гостиной доносился звук телевизора, смех какой-то комедии. Значит, родители вместе. Хорошо. Или плохо.
- Нугзар, иди сюда, - голос отца прозвучал неожиданно мягко.
Я прошёл. На диване сидел он, в домашней рубашке, без галстука. Рядом мама, укрытая пледом, положила голову ему на плечо. Он обнимал её, поглаживал по волосам. Идиллия. При мне он с ней всегда нежен. Это бесило, потому что я знал: он умеет быть другим.
- Как первый день в школе? - спросил отец, повернув голову. Глаза серьёзные, но голос ровный, почти ласковый.
- Нормально, - ответил я, стараясь, чтобы голос не дрожал.
- Никаких проблем? Учителя не жалуются?
Пауза. Я понял, что он проверяет. Ему ещё не звонили. Директор не нажаловался. Значит, у меня есть отсрочка. Я медленно выдохнул.
- Нет, пап. Всё нормально.
- Хорошо, - он кивнул, снова повернулся к телевизору, поцеловал маму в макушку. - Иди отдыхай.
Я вышел, чувствуя, как сердце постепенно успокаивается. Пронесло. Пока пронесло.
Зашёл в свою комнату, закрыл дверь. Подошёл к балкону. Долго стоял в темноте, прижавшись лбом к холодному стеклу. Потом открыл дверь, шагнул наружу. Воздух был свежий. Достал из пачки, спрятанной в цветочном горшке, сигарету. Я курю редко, только когда совсем паршиво. Сейчас как раз такой случай.
Затянулся, выдохнул дым в темноту. Поднял глаза и замер. В окне напротив, на подоконнике, сидела она. Наташа. Свет в комнате горел тускло, и я видел её силуэт. Она смотрела в телефон, потом убрала его в карман, стала смотреть в потолок. Меня она не замечала.
Я курил и смотрел. «Ну что, Лазарева, - думал я, - ты и правду думаешь, что всё закончилось? Этот год только начался. Ты ещё будешь умолять меня оставить тебя в покое». Я представлял, как сломаю её, как заставлю бояться, как она будет обходить меня стороной. Или уйдёт из школы сама. Так тоже бывало. Я устрою тебе ад, детка. Персональный.
Потом я докурил, хотел уходить, но через час снова вышел на балкон - просто проветрить голову перед сном. И застыл.
В её комнате горел уже яркий свет. Наташа танцевала. Одна. На ней было только бельё - простой комплект, не кружевной, не вызывающий. Обычный. Но её тело... Я видел, как двигаются её бёдра, как изгибается талия, как поднимаются руки. Она не была такой, как Кира: у Киры всё идеально-отфотошопленное, грудь силиконовая, ноги от ушей. У Наташи тело было живое, настоящее. Не модельное. Но именно это заставило меня замереть. В ней была какая-то естественная грация, какая-то животная энергия, которая била через край. Она танцевала, забыв обо всём, и, кажется, даже не помнила о том, что напротив есть я.
У меня пересохло во рту. Возбуждение наросло до предела. Твою мать. Она заводит меня. Специально? Нет, не может быть, она даже не смотрит в мою сторону. Но факт остаётся фактом: меня тянет к ней. Я хочу её. И это бесит ещё больше.
Я заставил себя отвести взгляд, сжать перила до боли в пальцах. «Она просто сука, которая хочет внимания, - твердил я себе. - Ты всё равно сломаешь её. Устроишь ад». Но внутри что-то предательски шептало: «А может, это она тебя уже сломала?»
Нет. Я - Гиб. Сын Гибадуллина. Я никогда не проигрываю. Этот год будет её кошмаром. Я заставлю её пожалеть о том, что она родилась Лазаревой. И о том, что посмела меня ударить.
Я вернулся в комнату, лёг на кровать. Уставился в потолок. В темноте перед глазами всё ещё стоял её силуэт, двигающийся в такт неслышной музыке. Ад. Я обещал ей ад. И я сдержу слово. Даже если ради этого придётся сгореть самому.