1
Ненавижу запах картонных коробок. Он въедается в кожу, в волосы, в мысли. Кажется, я теперь целиком состою из этого запаха. Мы переехали только сегодня утром, а мне уже кажется, что я живу в этом лабиринте из скотча и гофрокартона целую вечность. Моя комната - это пока что не комната, а склад моей прошлой жизни, упакованной в безликие коричневые прямоугольники. Мама маркером вывела на каждом: «Наташа - одежда», «Наташа - книги», «Наташа - хрупкое». Хрупкое - это, наверное, про меня саму, а не про статуэтку балерины, которую мне подарил папа. Папа Дима.
Я всё ещё путаюсь, когда произношу это вслух. Не потому, что не люблю его. Люблю. Очень люблю. Просто иногда слова - это как новая обувь. Красивая, желанная, но пока ещё не разношенная, немного жмёт в самых неожиданных местах. Когда я говорю «папа», обращаясь к нему, это звучит правильно. Это звучит так, как должно быть. Настоящий отец - это ведь не биология, правда? Это тот, кто учил меня кататься на велосипеде, заклеивая потом мои разбитые коленки пластырем с жирафиками. Это тот, кто сидел со мной до двух ночи, объясняя логарифмы, хотя сам ненавидит математику. Это тот, кто, когда мама кричала на меня за разбитую вазу, тихо встал рядом, заслонил меня плечом и сказал: «Лен, это я её задел, когда с антресолей коробку доставал». Вазу разбила я. Мячом. В квартире. Папа просто взял вину на себя. За это я и люблю его так сильно, что иногда дышать больно. Он - мой папа. Димой я его никогда, никогда в жизни не назову. Это было бы предательством по отношению к тому теплу, которое он мне дал.
Переезд был моей идеей. Вернее, моим согласием. Папе предложили повышение здесь, в этом новом городе, где мы никого не знаем, где улицы пахнут по-другому и даже свет в окнах кажется более резким, белым. Я видела, как у него горели глаза, когда он рассказывал о новом проекте. И я видела, как мама смотрела на меня, закусив губу. Она боялась. Боялась, что я, шестнадцатилетний подросток со своими друзьями, своей устоявшейся жизнью и своим дурацким максимализмом, скажу «нет». И папа, мой добрый, бесконечно любящий нас папа, тут же отказался бы от всего. Ни слова упрёка, ни тени обиды. Сказал бы: «Ничего, это не главное. Вы у меня главное». И это святой человек, наверное. Как можно было разбить ему сердце отказом? Я не смогла. Я обняла его так крепко, как только могла, уткнулась носом в его свитер, пахнущий кофе и каким-то его, димкиным, одеколоном, и сказала: «Пап, ну когда мы едем? Я уже устала от нашей старой школы. Там потолок в спортзале протекает».
Я не соврала. Потолок действительно протекал. Но я соврала в том, что устала. Мне было страшно. Страшно менять всё. Но когда я вижу, как папа смеётся, как он таскает коробки, напевая дурацкие песенки из девяностых, как он подмигивает маме, я понимаю: оно того стоило. Мы семья. Настоящая. Нерушимая.
Сейчас вечер. Сквозь незашторенное окно в комнату льётся оранжевый свет уличных фонарей. Город непривычно гудит за окном низким, утробным басом, не так, как было на старом месте. Мама с папой на кухне разбирают посуду. Я слышу их приглушённые голоса и тихий смех. Они устали, но они счастливы. Я тоже должна быть счастлива. Послезавтра первое сентября. Новая школа, новые лица, новый класс. Одиннадцатый класс. Выпускной год. И начинаю я его с чистого листа в незнакомом городе. От этой мысли внутри всё сжимается в тугой, холодный шар.
Я подошла к балконной двери. Зачем - сама не знаю. Наверное, чтобы глотнуть свежего воздуха, который здесь пахнет тополиной корой и бензином. Дом стоит буквой «П», и мой балкон выходит прямо в колодец двора. Я открыла дверь и шагнула в тёплую августовскую ночь. Пальцы легли на холодные, шершавые перила. Я подняла глаза.
И мир на секунду остановился.
Дом напротив стоял так близко, что, казалось, до него можно дотянуться рукой. Между нашими балконами было метров десять, не больше. И прямо напротив меня, на том же этаже, горел свет. Там, на балконе, стоял он.
Я никогда не думала, что люди могут выглядеть так. Высокий. Очень высокий. Он стоял, облокотившись на перила, и смотрел вниз, в серую пустоту двора. У него были чёрные волосы. Они падали на плечи тяжёлыми, вьющимися волнами. Как у музыканта из рок-группы, как у пирата, как у древнегреческого бога. Кудрявые до плеч. В свете фонарей, бьющих снизу, его лицо казалось высеченным из тёмного мрамора. Острый подбородок, чёткая линия скул, и глаза, опущенные вниз. Он был без футболки. И этого нельзя было не заметить. Широкие плечи, сильные руки, перевитые мышцами, которые бугрились даже в расслабленном состоянии. На его груди и животе не было ни грамма жира - сплошные линии и рельефы, похожие на анатомический рисунок из учебника. Мускулистый, но не перекачанный, а какой-то... совершенный, что ли. Я даже забыла, как дышать. Это было похоже на гипноз. Я смотрела на то, как под кожей перекатываются тени, как ветер треплет его волосы. Казалось, он о чём-то глубоко задумался. Его поза была неподвижной и какой-то мрачной. Потом он медленно, не меняя выражения лица, поднёс руку к губам. В пальцах тлела сигарета. Огонёк вспыхнул ярче, когда он затянулся, и я увидела его профиль чётче - нос с небольшой горбинкой нос, резко очерченные губы, сжатые в тонкую линию. Он выпустил дым в темноту. Небо над нами было тёмно-синим, почти чёрным.
В этот момент на балкон за его спиной кто-то вышел. Девушка. Стройная, длинноволосая, в чём-то светлом. Она подошла к нему сзади, и её рука легла на его спину. Медленно, собственнически, она провела ладонью по его лопаткам, по позвоночнику. Это было интимное, ласкающее движение. Так гладят дорогую, любимую вещь. Или опасного зверя, пытаясь его успокоить. Я ждала, что он обернётся, улыбнётся ей, обнимет в ответ или хотя бы шевельнётся.
Но он не пошевелился.
Он стоял как скала. Ни один мускул на его лице не дрогнул. Он просто смотрел вниз, сжимая сигарету губами, и никак не реагировал на эту ласку. Это было так странно, так вызывающе-грубо, что у меня по спине пробежали мурашки. Девушка что-то сказала ему - я не слышала слов, только далёкий, мелодичный перезвон её голоса, заглушаемый шумом города. Она сказала и ушла. А он остался стоять.
И тогда он поднял глаза.
Это произошло резко. Словно он почувствовал мой взгляд кожей. Наши балконы были так близко, что я видела, какого цвета у него глаза - тёмные, глубокие, как два чёрных омута. Он смотрел прямо на меня. Без стеснения, без удивления. Изучающе. Нагло. Его взгляд прошёлся по моему лицу, по растрёпанным волосам, по старой домашней футболке, спустился ниже и снова вернулся к глазам. Я должна была отвернуться. Должна была сделать вид, что я просто вышла подышать воздухом, что я не пялилась на него, как заворожённая. Но я не могла. Меня будто пригвоздили к этому балкону. Я чувствовала себя бабочкой под булавкой, а он был энтомологом, который с ленивым любопытством рассматривает свою коллекцию.
И тут он улыбнулся. Уголок его рта, того самого, что секунду назад был сжат в жёсткую, циничную складку, пополз вверх. Это была не добрая улыбка. В ней не было и тени смущения или приветливости. Это была наглая, самодовольная усмешка. Он как будто говорил мне без слов: «Ну что, попалась? Любуешься? Я знаю. Я привык». А потом он подмигнул. Нахально, одним глазом, слегка наклонив голову набок. Это длилось долю секунды, но меня как током ударило. Кровь прилила к щекам так стремительно, что стало жарко. Я резко развернулась, едва не споткнувшись о порожек, и залетела обратно в комнату, задёрнув за собой штору с такой силой, что чуть не вырвала карниз.
Сердце колотилось где-то в горле. Вот же придурок. Самовлюблённый, наглый... кудрявый... мускулистый придурок. И девушка эта у него есть. И он ей явно не дорожит, раз позволяет себе стоять как истукан, когда его ласкают. Кошмар. Я залезла под одеяло с головой, чувствуя, как пылают уши. «Не думай о нём, - приказала я себе. - Завтра школа. Всё будет хорошо. Всё будет замечательно. Мы переехали ради папы, ради семьи. А этот сосед - просто дешёвое кино. Забудь».
Но когда я закрывала глаза, я всё ещё видела, как тлеет в темноте огонёк его сигареты.
31 августа. Последний день лета. Последний день свободы. С утра всё шло своим чередом. Папа уехал решать какие-то вопросы с документами в свой новый офис. Мама пекла свой фирменный яблочный пирог, и вся квартира пропиталась корицей, ванилью и уютом. У меня были свои задачи - купить мелочи к школе: новые тетради, клей-карандаш, ластик. Хотя, казалось бы, в одиннадцатом классе ластики уже не нужны, но у меня пунктик - перед началом учебного года всё должно быть новым, чистым, с иголочки. Словно это поможет мне начать новую жизнь. Я шла по незнакомым улицам, запоминая маршрут. Магазин был через два квартала, недалеко. В руках пакет с канцелярией, в ушах музыка в наушниках, в голове - тяжёлые мысли.
Мысли были не о школе, нет. Мысли были об отце. О родном отце. Игоре Лазареве. Он позвонил вчера вечером. Как всегда. Звонит он через день, с методичностью метронома. Видимо, ставит напоминание в телефоне. «Привет, Наташ. Как дела? Как переезд? Всё нормально?» Его голос в трубке чужой, официальный, как у банковского клерка. Я отвечаю: «Нормально, пап, всё хорошо». Хотя слово «пап» застревает в горле, когда я обращаюсь к нему. Оно сухое, формальное. Это не «папа» с теплотой и любовью, это «пап» - сокращение от биологического термина «отец».
Разговор длился две минуты сорок семь секунд. Я специально засекла. Он спросил, не промокли ли вещи при перевозке, какой у меня номер школы, достаточно ли денег дал Дима на карманные расходы. Он всегда интересуется всем. Слишком всем. Словно заполняет анкету для опеки. Я отвечала коротко: да, нет, нормально, пятьдесят седьмая, хватит. И в этой фразе - «денег дал Дима» - был скрытый яд. Он никогда не говорит «твой отчим» или «Сергеев», он говорит «Дима». С лёгким, едва уловимым пренебрежением, которое я научилась распознавать за эти годы. Он не может простить маме, что она ушла. Не может простить, что она счастлива. И он не может простить, что я называю папой не его.
Вчера он был не в духе. Когда я сказала, что мама выбрала для меня школу с художественным уклоном, он взорвался. Точнее, взорвался так, как умеет только он - тихо, холодно, с едва сдерживаемой злостью. «Я считаю, это неправильное решение. Лена, как всегда, принимает решения, не посоветовавшись. Архитектура? Рисование? Это несерьёзно. Я думал, ты пойдёшь в юридический». Я слушала его и чувствовала пустоту. Он не знает, что я рисую с четырёх лет. Он не знает, что папа Дима сам вызвался сделать мне дома выставочную стену для моих работ. Он не знает обо мне ничего, кроме графы «отчество» и «номер школы». А туда лезет. Даёт советы. Осуждает маму. Внутри меня боролись два чувства: дочерний долг, который требовал уважать родного отца, и глухое раздражение. Я не чувствую к нему любви. Я чувствую связь, какую-то генетическую, надоедливую нить, которую нельзя разорвать. Но не любовь. Мне не о чем с ним говорить. А ему, кажется, не о чем говорить со мной, поэтому он задаёт этот бесконечный допрос. Мы чужие люди, связанные общей фамилией в паспорте.
С этими мыслями, прокручивая в голове наш вчерашний разговор, я брела из магазина. Пакет болтался на руке, музыка орала в уши что-то агрессивное, под стать настроению. Я смотрела под ноги, пиная камешек. И из-за этого не заметила препятствие.
Удар был сильным. Я влетела во что-то твёрдое и тёплое одновременно. Пакет выпал из рук, тетради веером разлетелись по серому, пыльному асфальту. Один наушник выпал, и в ухо ворвался шум улицы. Я чуть не упала, но сильные пальцы сжались на моём плече, удерживая в вертикальном положении.
- Чёрт! - вырвалось у меня.
Я подняла глаза и обмерла. Передо мной стоял он. Сосед с балкона. Только теперь, вживую, без разделяющих нас десяти метров и сумерек, он был ещё более... ошеломляющим. Его чёрные кудри обрамляли лицо непослушными прядями. Одет он был в белую футболку, которая предательски обтягивала каждый мускул, о существовании которых я догадывалась прошлой ночью. От него пахло дорогим парфюмом, смешанным с табаком. Глаза смотрели на меня сверху вниз с выражением брезгливого недовольства.
Он отдернул руку с моего плеча так, будто дотронулся до мусорного бака.
- Смотреть надо, куда прёшь, - его голос был низким, грудным, с ленивой хрипотцой. - Я, конечно, понимаю, что у меня внешность, от которой хочется упасть, но я предпочитаю, чтобы девушки падали к моим ногам более эстетично. А не так, растяпой.
Я открыла рот. Закрыла. Снова открыла. Слова застряли где-то в пищеводе. Он говорил это совершенно серьёзно, без тени юмора или самоиронии. Он говорил это с той же наглой уверенностью, с какой вчера подмигнул мне с балкона.
- Что, язык проглотила? - он наклонился, поднял одну из моих тетрадей, небрежно повертел в руках. - «Скетчбук», - прочитал он вслух, с таким презрением, будто это было ругательство. - Понятно. Творческая личность. В облаках витаем. Приземляйся почаще.
Вот тут меня прорвало.
- Вообще-то, это ты на меня налетел! - я выхватила тетрадь из его рук. - Я шла по своей стороне тротуара.
- А я по своей, - он кивнул на бетонную плитку у себя под ногами. - Но при столкновении двух объектов страдает тот, у кого масса меньше. Это физика, детка. Так что я бы на твоём месте смотрел в оба. Чтобы тебя не сдуло ветром.
Он смерил меня взглядом с головы до ног. Я была в простых джинсах и лёгком свитере, волосы собраны в небрежный хвост. Под его взглядом я почувствовала себя лягушкой под лупой. Он усмехнулся уголком рта.
- И перестань на меня пялиться, - добавил он, понизив голос до шёпота, словно делился великим секретом. - Я понимаю, трудно оторваться. Я красивый, да. До такой степени, что девчонки врезаются в столбы. Но ты уж держи себя в руках. Я не экспонат в музее.
Он нагнулся, поднял с асфальта клей-карандаш и вложил его в мою онемевшую ладонь. Его пальцы на секунду коснулись моей кожи. Горячие. Как угли. И он пошёл дальше, не оборачиваясь. Засунул руки в карманы джинсов, и его плечи чуть покачивались в такт ленивой, кошачьей походке.
Я стояла истуканом посреди тротуара, сжимая в одной руке скетчбук, а в другой - чёртов клей-карандаш. Меня трясло от злости. От унижения. От абсурда ситуации. От этого запаха дорогих сигарет и парфюма, который всё ещё витал в воздухе. Какой же он... невыносимый! Какой же наглый, самовлюблённый, дерзкий павлин! Я ненавидела его. Всей душой ненавидела. Эта его наглая улыбка, это снисходительное «детка», это «я красивый». Да кто он такой вообще?! Меня не просто задели, меня растоптали и смешали с грязью.
Дома я швырнула пакет на пол, скинула кеды так, что они улетели в разные углы коридора, и плюхнулась на стул. Мама выглянула из кухни, вытирая руки полотенцем. От неё пахло корицей.
- Наташ, ты чего как с цепи сорвалась? Случилось что-то?
- Ничего, - буркнула я. - Просто в магазине очередь была.
Я не могла рассказать сразу. Мне нужно было переварить эту ярость внутри. Только к ужину, когда мы собрались втроём за ещё пока новым, пахнущим деревом и лаком столом, я созрела. На столе стоял тот самый яблочный пирог, мамина гордость. Папа наливал чай в большие кружки и, как обычно, рассказывал какую-то смешную историю про своего коллегу. Я смотрела на его лицо, на морщинки вокруг глаз, на то, как он улыбается, и внутри что-то оттаивало. Вот он - мой щит.
- Представляете, этот парень, - папа откусил кусок пирога и блаженно зажмурился. - Лен, это шедевр. Так вот, он решил, что факс сломался. А он просто в розетку не был включён.
Мы посмеялись. И я решилась.
- А у меня сегодня случилось знакомство с местной фауной, - сказала я, ковыряя вилкой пирог.
- О! - папа оживился. - Завела подружку?
- Скорее, врага народа, - я вздохнула. - Помните, я вчера говорила, что видела на балконе напротив парня? Ну, который смотрел вниз и курил? Высокий такой, волосы до плеч.
- Ага, - мама кивнула. - Байронический тип.
- Тип он, мам, не байронический. Он хамло, - я даже вилку отложила от возмущения. - Я сегодня случайно в него врезалась у магазина. Иду, задумалась, не заметила. Ну, мы столкнулись. Я сумку уронила. И вместо того, чтобы помочь собрать вещи или хотя бы извиниться, он мне выдает: «Я понимаю, что красив, и в меня врезаются девчонки, но не надо рассматривать меня как экспонат».
Папа замер с кружкой у рта. Мама удивлённо подняла брови.
- Он так и сказал? - уточнил папа.
- Слово в слово, - кивнула я. - При этом смотрел на меня, как на пустое место. Назвал растяпой. Сказал, что творческие личности витают в облаках. Смотрел свысока. Он такой... наглый. И самовлюблённый просто до чёртиков. Вы бы видели его ухмылку. Будто он сделал мне одолжение тем, что просто стоял на моём пути. Ненавижу таких. Их, наверное, мама в детстве не долюбила, вот он и самоутверждается за счёт других.
Я ожидала, что мама начнёт ахать и возмущаться вместе со мной. Но я услышала смех. Папа заливался смехом, откинувшись на спинку стула. Его плечи тряслись.
- Ну что ты смеёшься?! - обиделась я. - Это не смешно! Он меня унизил!
- Ой, не могу, - папа вытер выступившую слезу. - Натуль, прости, но это самый классический заход, который я когда-либо слышал. Парень живёт в доме напротив. Вы сталкиваетесь нос к носу на пустой улице. Он ведёт себя вызывающе. Ты на него злишься... Да это же судьба!
- Что? - я чуть не подавилась чаем. - Пап, какая судьба? Он идиот!
- Судьба, - повторил папа с заговорщицкой улыбкой, переглядываясь с мамой. - Вы будете сталкиваться постоянно. Сначала ненависть, потом... Ну, ты поняла. Я такое в кино видел. «Вам письмо». Или «Гордость и предубеждение».
- Пап, ты Мег Райан, что ли? - фыркнула я. - Я серьёзно! Он мне не понравился. Вообще не в моём вкусе. Высокомерный, заносчивый, смотрит на всех свысока. Думает, он пуп земли.
- А как он выглядит-то? - подала голос мама. - Ну, без субъективных оценок. Объективно.
Я задумалась. Врать не хотелось.
- Ну... высокий. Очень. Волосы чёрные, вьющиеся до плеч. Глаза карие. Фигура спортивная.
- Это ты сейчас описала греческого бога, а не врага народа, - заметила мама с лёгкой улыбкой
- Мам!
- Я просто констатирую факт. Звучит красиво.
- Красота - это обёртка, - отрезала я. - Под ней гнилая сердцевина. Я это сразу поняла.
Папа всё ещё улыбался, но уже мягче. Он протянул руку через стол и накрыл мою ладонь своей, большой и тёплой.
- Солнышко, не кипятись ты так. Если он и правда самовлюблённый болван, как ты говоришь, жизнь сама его накажет. А если он тебя обидел, скажи мне - я с ним поговорю.
- Пап, не надо с ним говорить! - тут же испугалась я. Представила, как мой папа стучит в дверь того хама, и мне стало дурно. - Я сама разберусь.
- Вот и правильно, - кивнула мама, разливая остатки чая. - Потому что завтра школа. И это сейчас гораздо важнее. Нам нужно выспаться, привести себя в порядок. У тебя, между прочим, новая блузка ещё не поглажена. И подумай, как волосы уложишь.
- Ох, точно. Школа, - я схватилась за голову. Конфликт с соседом вытеснил из моей головы все страхи перед завтрашним днём.
- Не бойся, - мама будто прочитала мои мысли. - Всё пройдёт хорошо.
- Конечно, пройдёт, - папа Дима сжал мою ладонь крепче. - Ты у нас умница, красавица. И если кто-то посмеет тебя обидеть в новой школе, у меня есть тыквенный пирог, чтобы их подкупить, и большой папа, чтобы их напугать.
Я улыбнулась. На душе потеплело. Какой бы ни была моя жизнь снаружи, здесь, за этим столом, в треугольнике из мамы, папы и меня, я была в безопасности. Я подумала о том, что отец ни разу не спросил меня, боюсь ли я идти в новую школу. Он только требовал отчёт как о документах. А папа ... он просто знает. Знает и даёт мне именно то, что нужно - уверенность в том, что я не одна.
Оставшуюся часть вечера мы провели в хлопотах. Мама гладила мою белую блузку с жабо, папа помогал выбрать рюкзак, утверждая, что чёрный слишком мрачный, а вот синий - то, что надо. Мы говорили о пустяках, смеялись. Но когда я вернулась в свою комнату, свет в окне напротив всё равно горел. Шторы там были задёрнуты, но сквозь тонкую ткань просвечивал силуэт. Я выключила свет у себя и подошла к окну. Сосед стоял там, за шторой. Я видела его тень. Он курил, пуская дым в потолок. Или в небо. Он был один. Девушки видно не было.
Я смотрела на его силуэт, на то, как он проводит рукой по волосам, откидывая их назад. В моей голове крутились его слова: «Я понимаю, что красив». Придурок. Но придурок, который засел у меня в голове как заноза. «Это судьба», - прозвучал в ушах голос папы. Я усмехнулась в темноте. Нет. Это не судьба. Это просто совпадение. Завтра школа. Завтра новые люди, новые уроки, настоящая жизнь. И этот наглый сосед - всего лишь эпизод, досадное недоразумение. Я задвинула штору поплотнее, закрывая его мир от своего, и легла спать. Но где-то глубоко внутри, в том месте, где живут самые нелогичные и глупые предчувствия, шевелилась мысль: «А что, если завтра я снова его встречу?»
Нет. Хватит. Я ненавижу его. А люблю я свою семью, в которой есть мама и папа. Папа Дима. Самый лучший на свете.
Я уснула с этой мыслью. Уснула крепко, без снов, чтобы набраться сил перед новым днём. Последнее, что я помнила перед тем, как провалиться в темноту, - это его усмешка. Наглая, дерзкая. И запах сигарет, смешанный с яблочным пирогом из нашего дома. Запах моего нового города и моей новой жизни
Комментарии