Сыграй на моих венах

Прошло четыре дня.

Четыре дня относительного затишья, которые в особняке воспринимались как передышка между боями. Варвара всё ещё не ходила в университет — отец, верный своему слову, связался с деканатом и уладил вопрос об академическом отпуске «по состоянию здоровья». Формулировка была размытой, но никто не стал задавать лишних вопросов. Фамилия Матвеевых всё ещё имела вес в этом городе. Сама Варвара за эти дни изменилась. Не внешне — внешне она оставалась той же колючей рыжей фурией с острым языком и независимым нравом. Но внутри что-то сдвинулось. Она стала тише. Задумчивее. Чаще сидела у окна с блокнотом в руках, делая какие-то наброски, и реже устраивала скандалы. Синяки на запястьях почти сошли, но она по-прежнему носила одежду с длинными рукавами. Не из стыда — из осторожности. Семёна она по-прежнему называла «цербером», но в этом слове больше не было яда. Скорее — привычка. Как называют старого кота, который давно живёт в доме и которого все уже считают частью интерьера. Сам Семён тоже изменился, хотя сам себе в этом не признавался. Он всё так же проверял периметр, сопровождал Варвару на выходах и докладывал Виктору об обстановке. Но теперь в его действиях появилось что-то ещё. Что-то, что выходило за рамки инструкции. Он стал внимательнее. Заботливее, хотя это слово резало ему слух. Он ловил себя на том, что смотрит на неё дольше, чем требовалось для оценки обстановки. Они оба делали вид, что ничего не происходит. Но Дмитрий и Ирина, наблюдавшие за ними со стороны, переглядывались и молча улыбались. Они видели то, чего не видели сами участники этой странной игры: два одиночки, каждый за своей стеной, начали по кирпичику разбирать свои укрепления.

Утро пятого дня началось с солнца. Настоящего, яркого, заливающего особняк золотым светом. Весна наконец-то вступила в свои права, и за окнами громко щебетали птицы. Семён, закончив утренний осмотр, вернулся в дом и обнаружил Варвару на кухне. Она сидела за столом, склонившись над большим листом бумаги, и что-то рисовала. Вокруг неё в живописном беспорядке валялись карандаши, ластики и смятые черновики.

— Доброе утро, — сказал он, проходя к кофемашине.

— Угу, — отозвалась она, не поднимая головы.

Он налил себе кофе и уже собирался уйти, когда она вдруг заговорила:

— Мне нужно в магазин.

— В какой? — Семён остановился в дверях.

— Художественный. В центре есть один, три этажа. Мне нужно закупиться.

Она наконец подняла голову, и Семён увидел в её глазах что-то новое. Не привычную колкость, не скуку, не раздражение. Предвкушение. Лёгкое, почти детское волнение. Так смотрят дети перед походом в парк аттракционов.

— Я отвезу, — сказал он просто.

— А у тебя есть выбор? — она усмехнулась, но усмешка вышла не злой. — Ты же мой цербер. Куда я — туда и ты.

— Всё верно, — он позволил себе лёгкую тень улыбки. — Выезжаем через полчаса.

Через полчаса Варвара спустилась в холл. Она была одета просто — джинсы, свободный свитер, волосы собраны в небрежный пучок. Никакой косметики. Никакой броской одежды. Она выглядела... естественно. И от этого ещё красивее, хотя Семён тут же одёрнул себя за эту мысль. Они выехали из ворот особняка и направились в центр. Дорога была спокойной — рабочий день, пробки ещё не начались. Варвара сидела на пассажирском сиденье (она почему-то выбрала переднее, хотя раньше всегда садилась сзади) и смотрела в окно. В её руках был небольшой блокнот в кожаном переплёте, который она вертела в пальцах.

— Давно рисуешь? — спросил Семён, нарушая тишину.

Варвара повернулась к нему. Вопрос явно застал её врасплох — он редко спрашивал о чём-то личном.

— Сколько себя помню, — ответила она после паузы

Семён промолчал. Он думал о том, что сам прятался по-другому — в дисциплине, в службе, в молчании. Но суть, наверное, была та же.Магазин, к которому они подъехали, действительно оказался огромным. Три этажа из стекла и бетона, с яркой вывеской «Арт-Пространство» и витринами, заставленными мольбертами, холстами и гигантскими банками с красками. Семён припарковался и вышел из машины, оглядывая здание с молчаливым удивлением. Он ожидал увидеть небольшой канцелярский ларек, но это был целый торговый центр, посвящённый творчеству. Варвара выскочила из машины следом за ним, и он увидел то, чего не видел никогда раньше.

Её глаза горели.

Не гневом. Не злостью. Не холодным превосходством, которое она так любила демонстрировать. Они горели радостью. Чистой, искренней, почти детской радостью. Серо-зелёные радужки сияли так, словно внутри девушки зажгли фонарь. Семён на мгновение замер, глядя на неё, и почувствовал, как что-то в его груди сжалось.

— Ты чего? — она заметила его взгляд и нахмурилась, мгновенно натягивая привычную маску колкости.

— Смотришь так, будто призрака увидел.

— Ничего, — он отвёл глаза.

— Просто... идём. Ты же хотела закупиться.

Варвара фыркнула что-то неразборчивое и первой направилась к входу. Семён пошёл следом.

Внутри магазин оказался ещё более впечатляющим, чем снаружи. Первый этаж занимали краски и кисти — масло, акрил, акварель, гуашь, темпера. Бесконечные ряды тюбиков и баночек всех цветов и оттенков, которые только можно вообразить. Названия были похожи на стихи: «Умбра жжёная», «Сиена натуральная», «Кобальт бирюзовый», «Кадмий лимонный». Воздух пах типографской краской, бумагой и чем-то ещё — может быть, самим творчеством. Варвара замерла у входа, и Семён буквально увидел, как она преображается. Её плечи расправились, дыхание стало глубже, а на губах появилась улыбка — настоящая, не наигранная. Она больше не была избалованной дочерью миллионера или колючей стервой, которая изводит прислугу. Она была художником, который наконец-то попал в свою стихию.

— Ну всё, цербер, — сказала она, оборачиваясь к нему, и в её голосе звенело веселье.

— Я пропала. Ты можешь идти, а меня ищи через пару часов где-нибудь на третьем этаже, в отделе бумаги.

— Я подожду, — спокойно ответил он.

— Как хочешь. Но предупреждаю: это надолго.

Она оказалась права.

Варвара двигалась по магазину, как опытный капитан по знакомому фарватеру. Она знала, куда идти, что искать и на какие полки смотреть. Сначала она зависла в отделе карандашей — профессиональных, графитовых, разной степени твёрдости, от 9H до 9B. Семён и не подозревал, что карандаши могут быть настолько разными. Она перебирала их, пробовала на тестовых листках, сравнивала оттенки и текстуру, бормоча себе под нос что-то о «мягкости грифеля» и «насыщенности линии». В итоге в корзину отправились несколько наборов, включая редкую серию японских чернографитных карандашей, которые, по словам Варвары, «незаменимы для детализации». Потом была бумага. Огромный отдел на втором этаже, где стопки листов возвышались до потолка. Бумага для акварели, для пастели, для маркеров, для графики, для масла. Гладкая, фактурная, зернистая, тиснёная. Варвара перетрогала, кажется, все образцы, прежде чем выбрала несколько альбомов и папку с листами ручной работы. Семён, следовавший за ней тенью, нёс корзину и молча наблюдал. Он видел её такой впервые. Увлечённой. Живой. Настоящей. Не той, какой она хотела казаться, а той, какой была на самом деле — под слоями защиты, колкостей и нарочитой стервозности. И это зрелище завораживало его.На третьем этаже, в отделе маркеров и линеров, Варвара провела больше всего времени. Семён уже потерял счёт минутам — возможно, прошёл час, а может, и больше. Он просто стоял рядом, иногда подавая ей те или иные упаковки, которые она просила достать с верхних полок (его рост здесь оказался весьма кстати), и слушал её монологи. А она, забывшись, говорила с ним — не как с телохранителем, а как с человеком, который может понять.

— Видишь этот маркер? Он на спиртовой основе. Даёт очень плавные переходы. А этот — на водной. Лучше для скетчей. А вот эти линеры — японские, у них наконечник как игла. Линия получается тоньше волоса. Я такими прорисовываю ресницы на портретах. Очень кропотливая работа, но результат того стоит.

Семён слушал. Он мало что понимал в художественных материалах, но ему нравилось слушать. Голос Варвары, когда она говорила о творчестве, становился мягче, глубже, в нём исчезали резкие ноты. Она переставала быть похожей на боевого петуха, готового клюнуть любого, кто приблизится. Она становилась просто девушкой. Увлечённой, талантливой, красивой. К обеду они всё ещё были в магазине. Семён успел сбегать в кофейню напротив и принести два стаканчика латте — один с карамельным сиропом для Варвары, один чёрный без сахара для себя. Варвара приняла кофе с лёгким удивлением, но ничего не сказала. Только кивнула и сделала глоток. К трём часам дня количество покупок перевалило все разумные пределы. Наборы карандашей, альбомы, папки с бумагой, маркеры, линеры, кисти, акварель в кюветах, ручки с блёстками,, скетчбуки в тканевых обложках, ластики — обычные и электрические, точилки — механические и ручные. Всё это занимало десять огромных пакетов, которые Семён тащил к машине в две ходки.

— Это всё тебе нужно? — спросил он с лёгкой усмешкой, укладывая пакеты в багажник.

— Художнику всегда нужно всё, — назидательно ответила Варвара.

— Даже то, что не нужно. Особенно то, что не нужно.

— Логично, — хмыкнул он.

Она засмеялась — впервые за всё время их знакомства. Искренне, звонко, запрокинув голову. Семён замер, услышав этот звук. Он оказался неожиданно красивым. Как колокольчик. Или как ручей.

— Ладно, поехали домой, — сказала она, садясь в машину.

— Я устала. И хочу рисовать.

Он кивнул и сел за руль.

Дорога обратно должна была занять полчаса. Но городские пробки распорядились иначе.На выезде из центра они встали намертво. Где-то впереди, судя по навигатору, случилась авария, и теперь колонна машин ползла со скоростью сто метров в десять минут. Семён заглушил двигатель и откинулся на спинку сиденья.

— Похоже, мы застряли, — сказал он.

— Вижу, — отозвалась Варвара.

Она помолчала, глядя на вереницу красных огней впереди, потом вдруг расстегнула ремень безопасности, поджала ноги под себя и открыла свой блокнот — тот самый, в кожаном переплёте, который она вертела в руках утром.

— Ты что делаешь? — спросил Семён.

— Рисую. Не сидеть же просто так.

Она достала из сумки один из новых карандашей — видимо, успела распаковать, пока он таскал пакеты, — и склонилась над блокнотом. Семён смотрел на неё краем глаза. Она работала быстро, уверенно, её пальцы двигались с отработанной точностью. Грифель скользил по бумаге, оставляя тонкие, изящные линии. Иногда она останавливалась, чуть отстранялась, оценивала сделанное, потом снова возвращалась к рисунку.

— Не смотри на меня, — сказала она вдруг, не поднимая головы

. — Ты меня отвлекаешь.

— Я не смотрю, — соврал Семён и отвернулся к окну.

— Смотришь. Я чувствую.

Он хмыкнул, но ничего не ответил.

Прошло полчаса. Пробка не двигалась. Варвара рисовала, погружённая в процесс, и Семён украдкой наблюдал за ней. Её лицо в этот момент было сосредоточенным, но расслабленным. Брови чуть сведены, губы плотно сжаты, на лбу — крошечная морщинка. Кончик языка иногда показывался между зубами, когда она прорабатывала какую-то особенно сложную деталь. Она выглядела... счастливой. По-настоящему счастливой.Семён вдруг поймал себя на мысли, что хотел бы видеть её такой чаще. Ещё через полчаса, когда пробка наконец начала рассасываться, Варвара отложила карандаш и критически осмотрела свою работу. Потом, не говоря ни слова, вырвала лист из блокнота и положила его на подлокотник между передними сиденьями.

— Это тебе, — сказала она, глядя строго в окно.

Семён опустил взгляд.

На листе был он.

Рисунок был выполнен в реалистичной манере, с невероятной детализацией. Варвара запечатлела его в профиль — тот самый момент, когда он смотрел в окно, ожидая, пока пробка тронется. Линия челюсти, разворот плеч, коротко стриженные волосы, шрам на виске — всё было передано с поразительной точностью. Но дело было не в технике. Дело было в том, как она его увидела. На рисунке он не выглядел мрачным или опасным. Он выглядел задумчивым. Усталым. И в то же время каким-то... надёжным. Словно человек, на которого можно положиться. Словно тот, кто не предаст.

Семён смотрел на рисунок и не мог найти слов. В горле что-то сжалось.

— Варвара Викторовна... — начал он.

— Просто Варя, — перебила она, всё ещё глядя в окно.

Он помолчал, потом аккуратно взял лист и спрятал его во внутренний карман куртки.

— Спасибо, Варя, — сказал он тихо.

Она не ответила, но Семён заметил, как уголки её губ чуть дрогнули в полуулыбке. Машина тронулась. Пробка наконец-то рассосалась, и они поехали к дому. Остаток пути прошёл в молчании, но это было другое молчание. Не напряжённое, не враждебное. Тёплое. Почти интимное.Когда они въехали в ворота особняка, уже смеркалось. Семён помог донести пакеты до дома, и Варвара, схватив три самых лёгких, убежала в свою комнату — раскладывать сокровища и, вероятно, немедленно что-нибудь рисовать. Семён остался в коридоре. Он вынул рисунок из кармана и снова посмотрел на него, портрет был действительно хорош. Но дело было не в качестве. Дело было в том, что она нарисовала его. По собственной воле, без просьбы, просто потому, что захотела. Он аккуратно сложил лист и убрал обратно в карман. Туда, где хранил самые важные вещи. Вечером, проходя мимо её комнаты, он услышал тихую музыку и увидел полоску света под дверью. Она работала. Творила. Была на своём месте. И впервые за долгое время Семён почувствовал что-то, что можно было бы назвать покоем. Он не знал, что будет дальше. Не знал, сколько продлится эта странная работа и куда заведёт его судьба после того, как он снова сможет вернуться к прежней жизни. Но в этот момент, стоя в тёмном коридоре особняка и слушая, как за дверью шуршит карандаш по бумаге, он впервые подумал о том, что, возможно, не хочет никуда уходить.