Два ветра

К тому времени, как обоз наконец тронулся дальше — колесо починили только к полудню, к громкому облегчению всех, кому надоело стоять на месте, — Эльза уже успела перезнакомиться почти со всеми ковбоями, сопровождавшими стадо, хотя знакомство это чаще всего сводилось к тому, что она гоняла Мисти вдоль колонны, а они делали вид, что заняты работой, вместо того чтобы откровенно на неё пялиться.

Одним из них был Уилл — долговязый парень лет двадцати, с вечно съехавшей на затылок шляпой и той самой уверенной улыбкой, которая обычно работает на девушек, ещё не встречавших достаточно самоуверенных парней, чтобы выработать иммунитет.

На Эльзу эта улыбка не действовала совершенно, что, впрочем, ничуть его не смущало.

— А знаете, мисс Даттон, — сказал он в то утро, поравнявшись с ней на своём коне с той небрежностью, которая давалась ему явно не без тренировки перед зеркалом, — я такую посадку в седле только у настоящих ковбоев видел. Большая редкость для леди.

— Может, потому что я не совсем леди, — ответила Эльза, не глядя в его сторону.

— Да я и не жалуюсь, — ухмыльнулся Уилл.

— А стоило бы, — заметил другой ковбой, постарше, по имени Такер, ехавший чуть позади с тем видом человека, который давно смирился с глупостью молодёжи и теперь только молча её терпит. — Даттон-старший тебя на органы разберёт, если увидит, как ты тут крутишься вокруг его дочери.

— Я просто делаю комплимент.

— Ты делаешь комплимент уже минут десять, — сказала Эльза. — Может, поедешь проверить стадо? Кажется, вон та корова смотрит на тебя с большим интересом, чем я.

Такер хрипло рассмеялся, а Уилл, хоть и покраснел слегка, всё же придержал коня, пропуская Эльзу вперёд с видом человека, признавшего временное поражение, но не войну целиком.

Впрочем, чуть погодя, когда они проезжали особенно каменистый участок дороги, а Мисти без единой запинки перепрыгнула через промоину, которую большинство лошадей в обозе предпочли обойти, Такер присвистнул с искренним, ничуть не наигранным уважением.

— А вот это уже дело, мисс Даттон. Не всякий взрослый мужчина так легко возьмёт такое препятствие, не говоря уже о девчонке в юбке.

— Юбка, — сказала Эльза, — вообще-то мешает больше, чем помогает.

— Ну так почему бы не решить эту проблему? — спросил Такер вполне серьёзно, без всякой насмешки в голосе. — У нас в обозе найдётся, у кого штаны на обмен, если совсем прижмёт. Не всем сёстрам Богу молиться в кружевах.

Эльза посмотрела на него с внезапно вспыхнувшим интересом, который, признаться честно, тлел в ней уже не первую неделю пути.

***

К вечеру, когда лагерь разбили на очередную стоянку, Эльза уже вовсю занималась переговорами — предприятием, которое оказалось куда увлекательнее, чем она ожидала.

У миссис Хендерсон, женщины лет сорока, ехавшей вместе с мужем и тремя сыновьями, обнаружилась пара крепких штанов из плотной ткани, оставшихся от старшего сына, который из них давно вырос, а также рубашка с бахромой на рукавах — та самая ковбойская рубаха, о которой Эльза мечтала украдкой ещё с того самого дня, как впервые увидела похожую на одном из погонщиков скота.

— Мальчишеская одежда, — заметила миссис Хендерсон, придирчиво разглядывая протянутое ей взамен голубое платье Эльзы, всё ещё вполне приличное, если не считать пары аккуратно зашитых прорех. — Уверена, что хочешь именно это?

— Абсолютно, — сказала Эльза с той решимостью, которая обычно заставляла взрослых либо сдаваться сразу, либо готовиться к долгому спору.

— Твоя матушка знает?

— Узнает, — честно ответила Эльза, чем заслужила понимающий смешок собеседницы, явно повидавшей на своём веку достаточно упрямых дочерей, чтобы узнавать их с первого взгляда.

Обмен состоялся тут же, за одной из повозок, вдали от любопытных глаз, и когда Эльза наконец натянула штаны и рубашку, ощущение было настолько непривычным и одновременно настолько правильным, что она едва не рассмеялась вслух прямо на месте.

Никакой юбки, цепляющейся за каждый куст.

Никакого подола, который приходилось придерживать одной рукой, пока другой пытаешься удержать поводья.

Просто свобода — та самая, о которой она грезила всю дорогу, наблюдая, как мужчины и мальчишки без всяких усилий забираются в седло, а ей приходится каждый раз совершать целое представление, борясь с тканью.

***

Реакция Маргарет не заставила себя долго ждать.

— Эльза Даттон, — раздался её голос, едва дочь показалась в лагере в новом облачении, и в этом голосе слышалось столько всего одновременно — удивление, возмущение, с трудом сдерживаемое веселье, — что Эльза даже не сразу поняла, чего ей ожидать в следующую секунду.

— Мама, это гораздо удобнее.

— Это гораздо неприличнее, — поправила Маргарет, хотя, если приглядеться, уголки её губ подрагивали подозрительно сильно для человека, искренне возмущённого происходящим.

— Ты сама говорила, что тоже хотела бы носить штаны.

— Я говорила это, представляя себе некое отдалённое будущее, а не то, что моя дочь среди бела дня выменяет своё единственное приличное платье на мальчишескую одежду прямо посреди обоза.

— У меня есть ещё одно платье, — напомнила Эльза с самой невинной улыбкой, на которую только была способна.

Маргарет вздохнула — тем особым долгим вздохом, которым обычно завершались все споры, которые она заведомо проигрывала, но признавать это вслух не собиралась.

— Твой отец будет в ярости.

— Отец сейчас занят колесом.

— Отец всегда чем-то занят, — согласилась Маргарет, — но рано или поздно он поднимет голову и увидит тебя в этом наряде, и тогда, боюсь, даже колесо не сможет его отвлечь достаточно надолго.

Эльза подошла ближе, обнимая мать за плечи с той внезапной нежностью, которая обычно появлялась у неё именно тогда, когда она чувствовала, что почти одержала победу.

— Обещаю, что буду носить платье к ужину, если тебе так будет спокойнее.

— Мне будет спокойнее, если ты вообще перестанешь искать поводы носиться по прерии, как необъезженная лошадь, — сказала Маргарет, но в её голосе уже не было настоящей строгости, только та тёплая, смирившаяся усталость, с которой матери в конце концов принимают неисправимых дочерей такими, какие они есть.

***

Настоящее испытание новой одежды случилось чуть позже тем же вечером, когда, пользуясь коротким затишьем перед ужином, Эльза оседлала Мисти и вывела её на открытое пространство неподалёку от лагеря — туда, где трава была достаточно ровной для настоящей скачки, а не просто неспешной прогулки шагом.

Впервые за всю дорогу она чувствовала себя по-настоящему свободной в седле — не борясь с тканью, не придерживая подол, а просто позволяя телу двигаться в такт с лошадью так, как ему хотелось.

Мисти, будто почувствовав эту новую лёгкость всадницы, рванула вперёд с азартом, которого Эльза прежде за ней не замечала, и несколько долгих, головокружительных минут они просто летели по открытой прерии — ветер бил в лицо, забирался под рубашку с бахромой, трепал волосы, выбившиеся из наспех заплетённой косы.

Она смеялась — громко, ни на кого не оглядываясь, впервые за долгое время чувствуя не просто удовольствие, а какую-то первобытную, необъяснимую радость самого движения.

Издалека за этим наблюдали несколько мужчин из обоза, включая Такера, который лишь покачал головой с уважительной улыбкой.

— Вот это наездница, — сказал он одному из товарищей. — Не хотел бы я оказаться на месте того парня, который однажды решит, что сможет её удержать.

— Может, такому парню и удерживать её не понадобится, — заметил Уилл, всё ещё немного уязвлённый утренним отказом, но уже вполне беззлобно. — Может, ему просто придётся научиться бежать так же быстро.

Эльза, разумеется, не слышала этого разговора, слишком поглощённая ветром, скоростью и той упоительной свободой, которую подарили ей штаны, рубашка с бахромой и одна очень довольная своей новой лёгкостью лошадь.

Когда она наконец развернула Мисти обратно к лагерю, разгорячённая и растрёпанная, с сияющими глазами и абсолютно счастливой улыбкой, ей на мгновение показалось — хотя, возможно, это была лишь игра вечернего света на дальних холмах, — что где-то на горизонте, среди деревьев, снова мелькнул знакомый неподвижный силуэт.

Но когда она присмотрелась внимательнее, там уже никого не было.

Только ветер, трава — и она сама, впервые за долгое время чувствующая себя ровно такой, какой хотела быть.