Два ветра

Обоз тронулся с рассветом, когда небо было еще серым и неопределенным, будто само не решило, каким ему быть сегодня — ясным или пыльным, добрым или тяжелым. Воздух пах нагретой землей и лошадиным потом, и этот запах Эльза начала узнавать так же хорошо, как когда-то узнавала запах маминого хлеба в их старом доме, — только здесь этот дом остался где-то далеко позади, в жизни, которая теперь казалась чужой историей, рассказанной кем-то другим.

Она забралась на крышу повозки, пока никто не видел, придерживаясь одной рукой за деревянный борт, а другой — за собственную юбку, которая вечно норовила зацепиться за все, что только можно. Маргарет считала это неприличным для девушки ее возраста. Джеймс считал это попросту опасным — упадешь, свернешь шею, и что тогда, скажи на милость. Но Эльза считала, что это единственное место во всем обозе, откуда прерия выглядела именно такой, какой должна была быть.

Огромной.

Живой.

Без единого забора, который сказал бы ей, где заканчивается один кусок земли и начинается другой, — а ведь именно заборов, этих бесконечных деревянных линий, разрезающих мир на аккуратные квадраты чьей-то собственности, ей и хотелось избежать больше всего, когда она уговорила отца взять ее с собой.

Внизу скрипели колеса — тем особенным, ноющим звуком, который через месяц пути въедается в память так глубоко, что потом еще долго слышится по ночам, даже когда повозка стоит на месте. Кто-то покрикивал на волов, требуя от них терпения, которого у волов, кажется, никогда не было в достатке. Джон бежал рядом с повозкой, размахивая палкой так, будто это было настоящее ружье, а он сам — самым важным разведчиком всего отряда, от которого зависела судьба каждой семьи в этом обозе.

— Я убил змею! — крикнул он, и в его голосе было столько гордости, что хватило бы на генерала после выигранного сражения.

— Она была уже мертвая, — ответила Эльза, не оборачиваясь и не отрывая взгляда от горизонта.

— Значит, я ее добил.

Эльза улыбнулась, но спорить не стала. С братом бесполезно спорить о таких вещах — он всегда находил способ остаться героем собственной истории, и, если честно, она даже немного завидовала этой его способности не сомневаться ни в чем.

Именно тогда она увидела его.

Сначала это была просто точка на дальнем холме, настолько маленькая и незначительная, что можно было бы принять ее за игру света или усталость собственных глаз, слишком долго смотревших в одну сторону. Но точка не исчезала, а через несколько секунд превратилась в нечто более определенное — в силуэт всадника, который двигался вдоль линии холмов с таким спокойствием, будто у него было все время этого огромного, безразличного к людям мира.

Он не торопился.

В этом и было все дело — не торопился так, будто дорога принадлежала ему, а не наоборот, будто это не он проходил через чужую жизнь, а сама эта земля позволяла ему быть здесь, потому что знала его достаточно давно. Обоз тянулся, пылил и скрипел всеми своими костями, точно старик, которому тяжело дались долгие годы, а этот человек просто ехал вдоль горизонта — легко, неспешно, как будто прерия была его домом, а не бесконечным испытанием, которое нужно было как-то пережить.

Эльза прищурилась, пытаясь разглядеть больше, чем позволяло расстояние.

Слишком далеко, чтобы различить лицо или возраст. Слишком далеко, чтобы понять, во что он одет и какого цвета у него лошадь. Но вполне достаточно близко, чтобы почувствовать — а она именно почувствовала это, прежде чем успела осознать, — что он смотрит не в землю под ногами лошади и не в бескрайнее небо над головой.

Он смотрит на обоз.

На них.

Через мгновение всадник скрылся за холмом — так спокойно и естественно, что казалось, будто сам холм решил его спрятать, приняв в свою тень, как принимают старого знакомого. Эльза ждала, считая про себя, сама не зная зачем, — просто потому что не могла позволить себе просто отвернуться и забыть об увиденном.

Один. Два. Три.

На счете «семь» он появился снова, чуть дальше по склону, все таким же неспешным шагом, будто ничего не произошло, будто он вообще не замечал, что кто-то внизу считает секунды его отсутствия.

Что-то в этом простом, ничем не примечательном факте задело ее любопытство сильнее, чем любой из закатов, которые она видела за последние недели пути, — а закатов здесь, надо сказать, было немало, и каждый из них Эльза старалась запомнить так, будто это было последнее, что она видит в своей жизни.

***

— Кто это? — спросила она, спрыгнув с крыши повозки почти прямо перед отцом, отчего тот едва не выронил из рук карту, которую как раз в этот момент изучал с видом человека, несущего на своих плечах судьбу всего обоза.

Джеймс даже не поднял головы.

— Не твое дело.

— Я просто спросила.

— А я просто ответил, — сказал он, и в его голосе не было злости, только та особая усталая твердость, с которой он обычно отвечал на вопросы, не желая продолжать разговор.

Эльза скрестила руки на груди, всем своим видом показывая, что легко она не сдастся.

— Он же просто едет. Не нападает, не кричит, даже не подъезжает ближе. Просто едет вдоль холмов, как будто у него там какие-то свои дела, которые нас совершенно не касаются.

— Именно поэтому, — сказал Джеймс, наконец подняв на нее взгляд, в котором смешались усталость долгого пути и что-то похожее на предупреждение, — ты должна оставить его в покое.

Это была фраза, которая на языке ее отца означала гораздо больше, чем произнесенные слова: здесь земля, которая нам не принадлежит и никогда не будет принадлежать, и я хочу, чтобы мы дошли до конца этого пути, не создав проблем никому — ни им, ни нам, ни тебе, с твоим неуемным любопытством, которое однажды доведет тебя до беды.

Эльза это прекрасно понимала.

Но понимание редко когда останавливало ее любопытство — оно скорее подстегивало его, заставляя искать способы, как бы узнать больше, оставаясь при этом формально послушной дочерью.

***

Весь оставшийся день она находила поводы взглянуть на горизонт — то поправляя платок на голове, то якобы разыскивая упавшую вещь, то просто щурясь на солнце с таким видом, будто оценивает погоду, а вовсе не высматривает одинокого всадника среди холмов.

К полудню он исчез — должно быть, свернул куда-то в сторону или просто устал наблюдать за медленной, пыльной вереницей чужаков, ползущей через его землю с упорством людей, которым больше некуда идти.

Но к вечеру, когда обоз наконец остановился на ночлег и мужчины принялись разводить костры, разгоняя первые вечерние сумерки маленькими островками света, Эльза заметила на дальнем холме уже не одного всадника, а нескольких.

Они не подъезжали ближе.

Они просто стояли — темными неподвижными фигурами на фоне гаснущего, все еще по-вечернему теплого неба, — будто хотели, чтобы их видели издалека, но вовсе не собирались объяснять зачем именно они здесь.

Разговоры у костров стихли сами собой, без всякой команды, просто потому что тишина иногда распространяется быстрее любых слов. Кто-то из мужчин потянулся к ружью, лежавшему рядом, — не поднимая его, не наводя ни на что определенное, а просто держа под рукой, на случай, если рука вдруг понадобится.

Маргарет позвала детей ближе к повозке, и в ее голосе Эльза расслышала ту особую, тщательно скрываемую тревогу, с которой мать всегда говорила о вещах, о которых предпочитала не говорить вовсе.

— Осейджи, — тихо произнес один из проводников, старик с обветренным лицом человека, повидавшего слишком многое, чтобы удивляться чему бы то ни было. — Их земля. Мы просто идем через нее, вот и все.

— Они опасны? — спросил кто-то из мужчин, не скрывая беспокойства.

Проводник пожал плечами с той неторопливостью, с которой обычно отвечают люди, давно переставшие бояться очевидных вещей.

— Опасны те, кому есть, что терять, и кто боится это потерять. Мы должны просто оставаться вежливыми гостями. И не забывать — вот что действительно важно, — что мы здесь именно гости, а вовсе не хозяева.

Эльза смотрела на неподвижные силуэты на холме, и ей казалось — хотя, конечно, доказать это было невозможно, — что среди них она узнает того самого всадника, который весь день ехал в одиночестве вдоль горизонта.

Хотя откуда ей было знать это наверняка, на таком-то расстоянии, в сгущающихся сумерках, среди десятка одинаково темных фигур.

Просто ей очень хотелось, чтобы это оказалось правдой.

***

Той ночью, лежа под тонким одеялом и слушая, как потрескивает догорающий костер где-то неподалеку, а вокруг устраивается на ночлег весь этот маленький подвижный мир из людей, лошадей и надежд, Эльза думала вовсе не о доме, который они оставили позади, и не о доме, которого еще не существовало впереди.

Она думала о мальчике на лошади, который не торопился, не боялся и, судя по всему, точно знал, куда идет, — в отличие от всех тех, кто изо дня в день трясся в этих скрипучих, пропахших пылью повозках, гонимый чужой мечтой о лучшей жизни, в которую хотелось верить, но которую пока приходилось только представлять.

«Он знает, куда идет, — подумала она, закрывая глаза и чувствуя, как усталость дня медленно забирает верх над мыслями. — А мы — нет».

И почему-то эта мысль вовсе не пугала ее, как, наверное, должна была бы.

Она ей нравилась.