Два ветра

Обоз просыпался ещё до рассвета — так, как просыпается всё живое, что слишком устало вчера, чтобы позволить себе роскошь долгого сна. Сначала где-то у крайних повозок затрещал первый костёр, потом второй, и вскоре по всему лагерю поплыл тот особый утренний запах — дыма, подгоревшей каши и лошадиного пота, — который Эльза теперь узнавала быстрее, чем узнавала когда-то запах собственного дома.

Мужчины проверяли упряжь, будто вчера не делали этого уже дважды. Женщины хлопотали над скудным завтраком, размышляя вслух, хватит ли муки до следующей стоянки. Дети спали беспробудным сном, каким спят только те, кто ещё не понимает, что впереди у них — ещё один долгий, пыльный, одинаковый день.

Эльза не спала.

Эльза вообще редко спала так долго, как позволяло утро, — что-то в ней просыпалось вместе с первым светом, будто внутри неё жил кто-то нетерпеливый, кто не мог позволить себе пропустить ни одной минуты этого огромного, разворачивающегося вокруг мира.

Вместо того чтобы помогать матери с тестом, она уже пробиралась между повозками к тому месту, где были привязаны лошади, — потому что тесто, если честно, могло подождать, а лошади — нет.

— Эльза Даттон! — раздался голос Маргарет, в котором смешались усталость и что-то, отдалённо напоминающее смирение перед неизбежным.

— Я быстро!

— Ты всегда так говоришь.

— И почти всегда так и получается, — крикнула Эльза уже на бегу, что было, признаться, не совсем правдой, но звучало достаточно убедительно.

Её кобыла — гнедая, своенравная, с белым пятном на лбу, которую Эльза упрямо называла Мисти, хотя отец считал это имя слишком нежным для лошади, привыкшей к прерии, — фыркнула, завидев её издалека, будто тоже была рада, что утро наконец началось по-настоящему.

Эльза подошла, поправила подпругу — ловко, привычным движением, без всякой суеты, — и краем платья тут же зацепилась за колышек, отчего на подоле образовалась новая прореха, к длинному списку уже существующих.

Она не обратила на это ни малейшего внимания.

***

Джеймс нашёл её именно в этот момент — разумеется, потому что находить дочь в самый неподходящий момент было у него чем-то вроде отдельного таланта.

— Эльза.

— Доброе утро, папа.

— Ты снова испортила платье.

— Оно уже было испорчено. Я просто добавила разнообразия.

Джеймс посмотрел на неё так, как смотрел всегда, когда не знал, злиться ему или сдаться, — и, судя по всему, в итоге выбрал что-то среднее.

— Впереди опасная территория, — сказал он, понижая голос, хотя вокруг и без того было достаточно шумно, чтобы никто не услышал. — Не отходи далеко от обоза. Даже если тебе покажется, что вокруг совсем спокойно.

— Я умею ездить верхом, стрелять и находить дорогу домой, папа.

— В этом я как раз и сомневаюсь, — ответил он, и в его голосе, при всей суровости, послышалось что-то похожее на едва сдерживаемую улыбку.

Эльза фыркнула — точно так же, как несколько мгновений назад фыркнула её кобыла, — но спорить не стала. Между ними в этот момент повисло не строгое отцовское наставление и не привычное детское непослушание, а нечто более тёплое: понимание, что оба они прекрасно знают, чем закончится этот разговор, и всё равно проговаривают его каждый раз заново, потому что так, наверное, было положено — отцам предупреждать, а дочерям обещать то, что они, скорее всего, не сдержат.

***

Обоз тронулся спустя час, и Эльза, как обычно, устроилась на краю своей повозки, свесив ноги и разглядывая мир, который разворачивался перед ней с той щедростью, которую невозможно было привыкнуть воспринимать как должное.

Прерия здесь была другой, чем та, через которую они проезжали неделю назад, — более дикой, более настороженной, будто сама земля знала, что чужаков впереди ждёт нечто более серьёзное, чем просто долгая дорога. Вдалеке блестела река, слишком далёкая, чтобы разглядеть её ясно, но достаточно заметная, чтобы понимать — где-то там есть вода, а значит, и жизнь. По правую сторону паслось стадо бизонов, огромное и почти нереальное, как будто выхваченное из какой-то другой, более древней эпохи, — тёмная масса тел, двигавшаяся неспешно и величественно, совершенно равнодушная к скрипу повозок и голосам людей.

Холмы тянулись один за другим, поросшие невысокой травой, которую ветер расчёсывал волнами, будто причёсывал огромного спящего зверя. Редкие деревья стояли одиноко, кривые и упрямые, как люди, привыкшие выживать там, где выжить, казалось бы, невозможно.

Это была не просто дорога.

Это было ощущение, что весь их маленький, шумный, скрипучий мир движется через нечто гораздо большее и гораздо более древнее, чем они сами, — через землю, которая видела куда больше, чем могла бы рассказать, и не собиралась делиться этим ни с кем из проходящих.

Эльза постепенно отстала от основной колонны — не нарочно, просто её лошадь замедлила шаг, а сама она не спешила её подгонять. Ей хотелось тишины. Хотелось хотя бы немного времени без скрипа колёс, без разговоров, без Джона, который весь день донимал её вопросами о том, сколько бизонов нужно, чтобы построить дом.

Именно тогда она заметила следы.

Не те, что оставлял обоз, — эти она уже научилась не замечать, до того привычными они стали. А другие: узкие, чёткие, идущие вдоль гребня холма, совершенно отдельно от того пути, по которому двигались все остальные.

Она остановила лошадь.

И тогда увидела его.

Он стоял на возвышенности неподалёку от реки, среди редких деревьев, — настолько далеко, что Эльза не сразу поняла, человек это или просто игра света и тени. Неподвижный силуэт, слившийся с пейзажем так плотно, что казалось, будто он был частью этого холма всегда, задолго до того, как здесь появился хоть один обоз.

Он наблюдал.

Она была почти уверена в этом, хотя расстояние не позволяло разглядеть ни лица, ни даже точного направления взгляда, — просто было в этой неподвижности что-то настолько сосредоточенное, что не могло быть случайностью.

Эльза замерла, не решаясь ни окликнуть его, ни отвести взгляд.

А потом — моргнула, всего на секунду, может быть, чуть дольше, — и когда снова посмотрела на холм, там уже никого не было.

Ни силуэта. Ни тени. Ни малейшего движения среди деревьев.

Она могла бы поклясться, что видела человека.

Но прерия, конечно, не собиралась ничего подтверждать.

***

Маленький Пума видел обоз задолго до того, как обоз увидел бы его, если бы вообще смотрел в его сторону, — впрочем, эти люди редко смотрели туда, куда следовало бы, слишком занятые тем, что было прямо перед ними.

Он не следил за девушкой на краю повозки.

Он следил за обозом целиком — считал, оценивал, запоминал так, как привык это делать с самого детства, когда наблюдение ещё казалось игрой, а не необходимостью. Он видел оружие, притороченное к сёдлам, — не так много, но достаточно, чтобы понимать: эти люди готовы защищаться, если придётся. Видел лошадей — уставших, но крепких, привыкших к долгому пути. Видел количество повозок, а значит, и приблизительное количество людей, включая тех, кто ехал внутри, скрытый от посторонних глаз.

Видел следы колёс, тянувшиеся далеко назад, туда, откуда они пришли, — и понимал, что этот обоз не первый и, конечно, не последний.

Маленький Пума не любил незнакомцев.

Не потому, что считал их плохими людьми, — среди своих он достаточно повидал и хороших, и плохих, чтобы не делать поспешных выводов о целом народе по одному взгляду. Просто он знал — знал так же твёрдо, как знал направление реки или время восхода солнца, — что люди, приходящие издалека, редко приходят одни. Вместе с ними приходит шум. Огонь, который они разводят там, где раньше не разводил никто. Чужие следы, ложащиеся поверх старых троп. И перемены, которых никто из его народа не просил и на которые никто не давал согласия.

Он смотрел, как обоз медленно ползёт вдоль реки, оставляя за собой пыль и колею, которая останется здесь надолго, куда дольше, чем сами эти люди задержатся на этой земле.

И только уже разворачивая лошадь, чтобы уйти, он позволил себе взгляд чуть дольше необходимого — туда, где на краю одной из повозок сидела девушка в белом платье, слишком светлом для этой дороги, и смотрела прямо в его сторону с таким вниманием, будто действительно могла его увидеть.

Он не думал об этом дольше секунды.

У него были дела важнее, чем размышлять, что там думает или видит одна из бесчисленных белых девушек, следующих за своим обозом на запад.

***

На следующее утро лошадь Эльзы пропала.

Не драматично — просто ночью что-то её потревожило, привязь оказалась не такой крепкой, как следовало, и к рассвету Мисти нигде не было видно, сколько бы Эльза ни звала её, обходя лагерь по кругу и чувствуя, как внутри неё поднимается паника, смешанная со злостью на саму себя.

Джеймс, разумеется, был не в восторге.

— Как это возможно, — сказал он тоном, в котором усталость перевешивала гнев, — что лошадь пропадает именно у той, кто вечно забывает проверить узел дважды?

— Я проверила, — возразила Эльза, хотя, если честно, не была уверена, что проверила достаточно тщательно.

Несколько мужчин отправились на поиски в одну сторону. Эльза, разумеется, отправилась в другую — она была совершенно убеждена: раз лошадь пропала по её вине, её должна найти она сама.

Она проехала почти милю вдоль реки, прежде чем увидела знакомое гнедое пятно среди деревьев — там же, почти в том самом месте, где вчера ей почудился неподвижный силуэт на холме.

Мисти стояла спокойно.

Рядом с ней, придерживая поводья с той небрежной уверенностью, с которой держат нечто давно привычное, стоял мальчик.

Он был не намного старше её — может быть, ровесник, может быть, чуть старше, — с тёмными внимательными глазами, которые смотрели на неё без всякого удивления, будто её появление здесь было самой обыкновенной вещью на свете.

Эльза остановила лошадь в нескольких шагах.

— Это моя лошадь, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал увереннее, чем она себя чувствовала.

Он посмотрел на неё — не враждебно, не настороженно, а с каким-то спокойным, почти насмешливым любопытством.

— Я знаю.

— Тогда почему ты её не отпускаешь?

Уголок его губ едва заметно дрогнул — что-то среднее между улыбкой и попыткой её сдержать.

— Потому что она опять убежит.

Эльза замерла, не зная, что на это ответить. Она ожидала — сама не понимая чего именно, — но точно не этого спокойного, почти домашнего тона, которым он произнёс эти слова, будто они с ней были знакомы давным-давно, а не встретились впервые в жизни на берегу чужой реки.

— Ты не боишься меня, — сказал он вдруг, и это прозвучало не как вопрос, а как констатация факта, которая его самого, кажется, немного удивляла.

— А должна?

Он пожал плечами.

— Большинство боится. Или смотрит так, будто я что-то вроде диковинки

— Я просто хочу свою лошадь обратно, — сказала Эльза, хотя, если честно, любопытство в ней уже давно пересилило раздражение.

Он протянул поводья, не делая ни шага навстречу, — просто позволил ей самой подъехать ближе и забрать их.

Эльза взяла поводья, чувствуя странное тепло от того, насколько обыкновенным, почти будничным получился этот разговор, — ни один из них не повысил голоса, ни один не смотрел на другого с тем напряжённым ожиданием, с которым обычно смотрят люди из разных, чужих друг другу миров.

Она уже развернула лошадь, собираясь уезжать, когда обернулась.

— Как тебя зовут?

Он посмотрел на неё чуть дольше, чем требовалось — будто взвешивал, стоит ли отвечать, и в то же время уже зная, что ответит.

— Маленький Пума.

Эльза улыбнулась.

— Это настоящее имя?

— Для меня — да, — сказал он, слегка склонив голову, и в этом жесте было что-то ерьёзное и насмешливое, чего Эльза пока не умела разгадать.

Она кивнула, будто это всё объясняло, хотя на самом деле не объясняло ничего, и, наконец, направила лошадь обратно к обозу.

Маленький Пума остался стоять на месте, глядя ей вслед