2.
Примерно в то же время, когда Артур безуспешно пытался изобразить тон немецкого дантиста, по району, на котором он жил с двенадцати лет, плелись четверо. У всех четверых во рту было по сигарете, и они никак не могли определиться с выбором дома. Один был огражден. На другом висела табличка с надписью: «Злая собака», и, судя по звукам, какая-никакая, но собака там действительно была. А в третьем и вовсе были выключены все лампочки, – какой смысл всего этого, если дома никого не окажется? Они же не просто грабители, в конце концов.
– А вы знали, – сказал Билли, – что Тарантино в своих фильмах использует собственную марку сигарет?
– Нет, – ответил Бад. – Как она называется?
– «Что-то там Эпл», точно не помню.
– Типа как смартфоны, что ли? – спросила Тиффани.
– Нет, типа как сигареты, Тиффани, – ответил Билл.
– А-а-а.
– Этой марки не существует на самом деле. Тарантино ее придумал, чтобы избежать рекламы – сам так сказал.
– А зачем ему ее избегать? – снова спросила Тиффани.
– Да хрен его знает, зачем ему ее избегать, – снова ответил Билл. – Но, если бы я снимал фильмы или писал книги, мне бы тоже хотелось использовать там что-нибудь свое, несуществующее. Бренд одежды, например.
Билли бросил выкуренную сигарету на асфальт и потушил ее ногой.
– Или какую-нибудь скучную хрень вроде вымышленной городской газеты.
Тиффани тоже бросила выкуренную сигарету на асфальт и потушила ее ногой.
– Как думаете, они правда убивают?
– Кто? – спросил Билли.
– Ну, сигареты.
– В этом грязном мире убивает абсолютно все, Тиффани, – на этот раз, ответил Бад.
– А сигареты?
– Ну... и они, наверное, тоже.
– Да уж, – сказала Тиффани с некоторой грустью, – это дерьмо всех нас рано или поздно погубит.
Их было четверо, но один из них сегодня почти не разговаривал. Этому одному – Грэгу – было совершенно не до сигарет «что-то там Эпл». У Бада, его когда-то лучшего друга, окончательно поехала крыша, и Грэг это прекрасно знал.
Да, Бад всегда был энергичным молодым человеком – в младшей школе он неоднократно (далеко не однократно) оказывался в кабинете директора за проделки, которые иной раз можно было спутать с сюжетом очередной серии второсортной подростковой комедии. Так, однажды Бад смастерил небольшую самодельную ракетную установку, стреляющую петардами, взорвал школьный унитаз, от которого в итоге осталось гораздо меньше, чем было изначально, и в ходе этого чуть не лишился руки. В другой день Бад принес презервативы, наполнил их водой в школьном туалете (к тому моменту несчастный унитаз еще даже не успели до конца отремонтировать), и бросал на улицу с четвертого этажа, проверяя – презерватив какой марки будет лететь быстрее всего. Как оказалось, быстрее всего летит оплеуха от матери, которой сразу же доложили об этом инциденте.
Проделки Бада становились все экстравагантнее, наказания – жестче, не менялось только одно – каждый раз, когда его приводили в кабинет, пропитанный потом и духами за десять долларов, на соседнем стуле сидел Грэг. Именно он помог смастерить и запустить ракетницу и именно он достал три из десяти марки презервативов (если вам интересно, это были «Шалость», «Ванит» и «Перпл-Грей»). Бад был человеком идеи, но реализатором – лишь наполовину. Недостающую половину заполнял Грэг. Он поддерживал любую проделку Бада и с удовольствием, даже с некоторой гордостью, делил с ним место в вонючем директорском кабинете.
Но в последнее время детские шалости Бада переросли в настоящее безумие.
– Слушай, Бад, – заговорил, наконец, Грэг, – я немного сомневаюсь в том, что мы делаем.
– Никаких сомнений, Грэг, мы действительно идем по улице.
– Чего?
– Ну, ты же говоришь, что сомневаешься в том, что мы делаем.
– Мать твою, Бад, ты прекрасно понимаешь, о чем я говорю.
Бад остановился и посмотрел в глаза своему грубому товарищу. Мать твою, подумал он. Этот гаденыш смеет так со мной разговаривать?
– Сомневаешься, Грэг? – спросил Бад после продолжительной паузы. – И в чем же ты сомневаешься?
– Я сомневаюсь в том, что у тебя все дома, Бад.
Вот же гаденыш!
– И в том, все ли дома у всех нас. Я не... нет, мне хочется верить, что мы настоящие гангстеры и все такое, но сейчас это больше похоже на затянувшуюся игру, понимаешь? Я к тому, что... мы ведь никогда не голодали, Бад. Все мы, включая непонятно зачем за нами плетущуюся Тиффани, которая белее снега – из обеспеченных семей.
Заткнись!
– Те люди на митингах – это сумасшедшие, которым нечего терять. А у нас все и так хорошо. Единственный из нас, у кого нет отца – это Билл. И его не застрелили полицейские, и он даже не умер на разборках наркоторговцев. Он попал в обычную автокатастрофу. Это самая скучная смерть в мире! Прости, Билл.
– Все нормально, – ответил Билл, у которого все и правда было нормально.
А Бад в это время подумал: Я убью этого гаденыша, когда все закончится.
Внутри него говорил не Бад. Это был голос другого человека. Хотя человек это слишком просто. Слишком ограниченно. Слишком ничтожно. В нем говорила высшая сила – та, что была дарована ему кем-то еще более высшим. Сама вселенная выбрала его. Его, Бада, потому что знала, что он этого заслуживает. Митинги и гангстеры не имели никакого значения. Он, задолго до появления этих ряженых дурачков, чувствовал, что создан для чего-то великого. И это великое произойдет сегодня, вот в чем действительно можно не сомневаться. Сегодня тот самый день, когда все станет на свои места. День, когда реки наполнятся кровью.
Эти голоса в голове... они не затихают. Но им и не надо затихать. В них говорит правда. В них говорит справедливость. В них говорит гребанная вселенная.
– Что уж говорить, мы все ходим в частную школу. В частную, Бад! – После этих слов Грэг сглотнул и отпрянул, будто прочитал по хмурому лицу Бада то, что таилось у него в душе. Я убью его, когда все закончится. – Мы не имеем права врываться в чужой дом и вершить самосуд над людьми, которые нам ничего не сделали. Над людьми, которые, вероятно, вообще никому ничего не сделали!
Фраза «не имеем права» стала решающей. Грэг – самый обычный тюфяк, который ничем не лучше мусора. Да, Бад убьет Грэга, когда все закончится, но прямо сейчас ему его даже немного жаль. Слабый духом. Тюфяк. Худшее, что может произойти с человеком. Но этого стоило ожидать. Грэг таскался за ним все это время, но подобных ему, Баду, нет на этом свете. Ведь он единственный, кого выбрала вселенная. Единственный, кому не надо ни у кого спрашивать разрешения. Бад наделен великой силой. И уж он-то знает, куда ее направить.
– Хочешь уйти – проваливай, Грэг. Но не думай, что мы когда-нибудь забудем тебе этот ссыкливый поступок
– Нет, я...
Удар кулаком по зубам. Грэг упал на асфальт, с глухим стуком ударившись головой.
– И не смей со мной так разговаривать.
У Грэга все оказалось в тумане. Он лежал, не имея ни малейшего понятия, как столько мощи могло вместиться в худую руку самого обычного семнадцатилетнего парня. По голове как будто прошлись кувалдой. Он положил руку чуть выше затылка, случайно задел шишку, которая раздулась до размера нормальной сливы, и чуть не заплакал от боли. Все трое уставились на лежащего товарища. К его окровавленному подбородку прилипли кусочки пыли. Во взглядах Билла и Тиффани были сожаление, растерянность и страх одновременно. Во взгляде Бада была исключительная насмешка.
Выглядишь как уличная псина, приятель.
Да, именно как псина. Грэг смотрел на Бада снизу вверх как на своего господина, и Баду это понравилось. Именно так они и должны на него смотреть.
– Обещай, – сказал Грэг, сглотнув кровь, так и сочившуюся из его разбитой губы, – что это последний раз.
Бад подал ему руку и ответил с улыбкой на лице:
– Обещаю, дружище.
Для тебя так точно.
Тиффани – розоволосая полная девушка, ночами отстаивающая права женщин в социальных сетях – достала из своей маленькой сумочки с котенком влажные салфетки и стала протирать Грэгу подбородок. В это время Билл помогал ему отряхнуться.
А Бад и пальцем не пошевелил.
Когда Грэга привели в порядок, они отправились дальше. Дело должно быть сделано. Сворачивать уже слишком поздно.
На протяжении всего пути, Бад несколько раз погладил правой рукой – той самой, которой совсем недавно заехал Грэгу по зубам– внешнюю сторону левого запястья, в том месте, где была набита татуировка в виде поднятого вверх кулака. А ещё он разок нежным движением пальцев прошелся по стальному покрытию револьвера «Магнум», который висел у него на ремне.