Мертвые гримуары туманных гор

Элайджа стоял в тёмном коридоре, прижимая к груди дышащую книгу. Глаза его горели серебром, но в ушах ещё звучали шаги из крипты — мокрые, тяжёлые, приближающиеся. Он сделал шаг вперёд, и каменный пол под ним ответил скрипом, не похожим на обычный скрип старого дерева. Книга вздохнула, и он почувствовал, как её страницы шевелятся под пальцами — живые, мясистые, как кожа.

Из разбитого окна в конце коридора бил холодный вечерний свет. Элайджа направился к нему, обходя трещины в стенах, которые ещё утром были гладкими. Теперь они росли, ветвились, пульсировали — тонкие чёрные линии, похожие на вены под кожей. Он слышал звуки снаружи: ветер, камни, осыпающиеся под чьими-то ногами.

Он остановился у окна. Глянул вниз.

По тропе, вьющейся между обломков, поднималась фигура. Женщина. Она шла быстро, уверенно, не оглядываясь на туман, который уже начал стягиваться вокруг неё белыми клочьями. В руке она держала кожаный саквояж, на плече висела сумка с инструментами — кирка, молоток, свёрток карт. Одежда её была дорогой, но практичной: плотная куртка, брюки, сапоги на толстой подошве, не скользящие на мокрых камнях.

Элайджа узнал её сразу. Хлоя. Его тень. Его зеркало.

Он выругался сквозь зубы, и книга под его пальцами дрогнула, будто услышала. Из её глубины поднялся низкий гул, почти утробный, и Элайджа почувствовал, как в груди разрастается что-то тёплое и чужое — не страх, а что-то другое. Собственничество.

Хлоя остановилась у подножия лестницы, ведущей к главным воротам монастыря. Она подняла голову, оглядывая руины с презрительной улыбкой — той самой улыбкой, которую Элайджа помнил по академическим дебатам, когда она опровергала его теории, не слушая аргументов. Она была моложе его на десять лет, но хватка у неё была железная, а память — безжалостная. Если она узнает, что он нашёл, она заберёт это. Она всегда забирала.

— Элайджа! — крикнула она, сложив ладони рупором. Голос её эхом разнёсся между камней. — Я знаю, что ты здесь. Ты оставил слишком много следов.

Он не ответил. Книга забилась в его руках, как птица,

и он сжал её сильнее. Страницы шептали. Слова, которые он понимал, но не мог произнести, текли по его венам, заполняя пустоты, о которых он не подозревал.

— Я видела твой номер в гостинице внизу, — продолжала Хлоя, подходя ближе. — «Ушёл в горы. Вернусь через неделю.» Ты думал, я не догадаюсь? Ты украл манускрипты из библиотеки Медичи, Элайджа. Я нашла пустые полки. Я нашла твои заметки. И я знаю, что ты ищешь.

Она остановилась прямо перед аркой главных ворот. В руках у неё был фонарь, и она зажгла его, не глядя на спички — пальцы её двигались привычно, механически. Свет выхватил из темноты её лицо: острые скулы, тонкие губы, глаза, которые никогда не верили в чудеса.

— Ты думаешь, что нашёл гримуары, — сказала она тише, почти про себя. — Ты думаешь, что они настоящие. Но я знаю тебя. Ты веришь в любую легенду, если она обещает тебе тайну. А я верю только в то, что можно потрогать.

Элайджа отступил от окна. Книга затихла, прильнув к его груди, как верный пёс. Он слышал, как Хлоя вошла внутрь — шаги её звонко отдавались от каменных плит, уверенные, ничем не смущённые. Она не боялась. Она никогда не боялась, потому что не верила, что есть чего бояться.

Из коридора, ведущего к крипте, донёсся шорох. Элайджа обернулся. В темноте кто-то стоял — силуэт, сгорбленный, хрипло дышащий. Камари. Он выбрался. Он выбрался и теперь смотрел на Элайджу с усталой, больной яростью. Но он молчал. И в этом молчании было предупреждение.

— Элайджа! — снова крикнула Хлоя, и голос её стал ближе. — Выходи. Давай разберёмся с этим по-взрослому. Покажи мне, что ты нашёл. Я обещаю не смеяться.

Она не смеялась. Но улыбка её, невидимая, чувствовалась в каждом слоге.

Элайджа прижал книгу к лицу. Пахло старой кожей, железом и чем-то сладким, как гниющие фрукты. Он закрыл глаза. И услышал, как страницы шепчут ему имя Хлои — тихо, ласково, предвкушающе.

Элайджа замер у окна, прижимая книгу к груди. Шаги Хлои приближались — чёткие, размеренные, не сбивающиеся на неровных плитах. Она знала, куда идти. Она всегда знала.

Из темноты коридора выступил Камари. Он двигался тяжело, прижимая руку к боку, где ткань куртки потемнела от крови. Лицо его было серым, как пепел, но глаза горели — не яростью, а чем-то древним и усталым.

— Она не должна войти, — сказал он хрипло. — Ты слышишь меня? Она не должна увидеть книги.

Элайджа покачал головой:

— Она уже здесь. И она не уйдёт, пока не получит то, за чем пришла.

— Тогда спрячь это, — Камари кивнул на гримуар. — Закрой дверь в крипту. Скажи ей, что ты ничего не нашёл.

— Она не поверит.

— Поверит, если ты будешь врать достаточно хорошо.

Элайджа усмехнулся — горько, без веселья:

— Ты не знаешь Хлою.

— Я знаю её тип, — ответил Камари. — Люди, которые не верят в то, чего не видят. Они опасны, потому что не знают, чего бояться.

Голос Хлои донёсся из главного зала, отражаясь от каменных стен:

— Элайджа! Я знаю, что ты здесь. И я знаю, что ты не один. Кто-то из деревни пошёл с тобой? Тот проводник с волчьими глазами?

Камари выругался на своём языке — коротко, зло. Элайджа почувствовал, как книга под его пальцами дрогнула, будто рассмеялась.

— Спускайся, — сказала Хлоя, и шаги её стали ближе. — Не заставляй меня искать тебя в этих развалинах. Я всё равно найду, просто это будет дольше и менее приятно для нас обеих.

Элайджа сделал шаг вперёд, но Камари схватил его за запястье:

— Не показывай ей книгу. Ничего не показывай. Скажи, что ты ошибся. Что легенды — выдумка. Что монастырь пуст.

— Она увидит мои глаза, — тихо сказал Элайджа. — Она поймёт.

Камари всмотрелся в его лицо. В серебряный отсвет, который всё ещё мерцал в зрачках Элайджи. Он отпустил его руку.

— Тогда я поговорю с ней, — сказал он. — Ты стой здесь. И не открывай книгу.

Он повернулся и пошёл на голос, шаги его были тяжёлыми, но твёрдыми. Элайджа остался в тени, прижимая к себе дышащий гримуар, чувствуя, как страницы шевелятся под его пальцами, как слова вплетаются в его мысли, обещая, суля, уговаривая.

Он слышал, как Камари встретил Хлою в главном зале. Голоса их были приглушены расстоянием, но слова долетали до него отчётливо — монастырь нёс звук, как вода несёт запах.

— Вы проводник? — спросила Хлоя. — Камари, да? Местные говорили, что вы знаете эти горы лучше всех.

— Знаю, — ответил Камари. — И знаю, что вам здесь не место.

Хлоя рассмеялась — коротко, колко:

— Мило. Прямота ценится. Но я здесь не за экскурсией. Я ищу человека. Высокий, светлые волосы, глаза как у безумца. Видели его?

— Видел, — сказал Камари. — Он ушёл.

— Куда?

— Вниз, в долину. Сказал, что ошибся. Что здесь ничего нет.

Пауза. Элайджа затаил дыхание.

— Вы врёте, — сказала Хлоя спокойно. — Я слышу это по вашему голосу. Вы не умеете врать, проводник. Это редкость в наши дни.

— Я не вру, — сказал Камари, но в голосе его дрогнула усталость.

— О, вы не вру́те намеренно, — поправила Хлоя. — Вы просто говорите неправду. Разница есть. Ваше тело знает, что вы лжёте, даже если вы сами не хотите этого признать.

Шаги. Она двинулась дальше.

— Где он? — спросила она. — И что он нашёл? Я чувствую запах. Старая кожа, железо и что-то сладкое. Гримуары пахнут именно так, я читала описания. Хотя, признаю, я думала, что это выдумка.

Элайджа стиснул книгу. Она отозвалась теплом, будто одобряя его страх.

Вы не должны идти дальше, — сказал Камари, и голос его стал твёрже. — Это место проклято. Люди исчезали здесь. Целый орден монахов пропал без следа.

Вы хотите стать следующей?

— Я хочу увидеть доказательства, — ответила Хлоя. — А потом решу, верить ли в проклятия.

Она прошла мимо Камари. Элайджа услышал, как её сапоги ступили на каменные плиты коридора — туда, где стоял он. Он отступил в тень, прижимаясь спиной к холодной стене, но книга выдала его — страницы её зашелестели громко, жадно, приветствуя новую жертву.

Хлоя остановилась.

— Элайджа, — сказала она мягко, почти ласково. — Выходи. Я знаю, что ты там. И я знаю, что у тебя в руках.

Он не двинулся с места. Но книга в его руках дёрнулась, будто хотела вырваться, и он понял: она зовёт Хлою. Она хочет, чтобы её нашли.

— Покажи мне, — сказала Хлоя, и в голосе её появилась новая интонация — нетерпение, смешанное с любопытством. — Покажи, и я решу, смеяться мне или бояться.

Элайджа шагнул в свет. Книга лежала на его раскрытых ладонях, чёрная, пульсирующая, живая. Хлоя посмотрела на неё — и в первый раз за всё время её лицо потеряло уверенность. Она замерла.

— Это... — начала она, но не закончила.

— Это то, что я искал, — сказал Элайджа. — И то, чего ты никогда не поймёшь.

Хлоя протянула руку к книге. Элайджа отступил на шаг.

— Не трогай.

— Почему? — она улыбнулась, но улыбка не коснулась глаз. — Боишься, что я испорчу твою игру?

— Ты не понимаешь, что это.

— О, я понимаю достаточно. — Она опустила руку, но взгляд её остался прикованным к гримуару. — Старая книга. Возможно, шестнадцатый век. Кожаный переплёт, железные оковы. Почерк — готический курсив, вероятно, церковнославянский или румынский. — Она наклонила голову. — Но живая? Дышащая? Это уже перебор, Элайджа. Даже для тебя.

Ты не чувствуешь? — спросил он. — Она тянется к тебе. Я видел, как страницы шевельнулись, когда ты вошла.

Хлоя фыркнула:

— Сквозняк. В этих развалинах полно сквозняков. Или ты забыл, что мы стоим в руинах, где стены треснули, а крыша провалилась?

Из темноты выступил Камари. Он двигался медленно, прижимая ладонь к раненому боку. Кровь просочилась сквозь пальцы, капала на каменный пол — редкие, тяжёлые капли, как отсчёт времени.

— Не подходи к ней, — сказал он Хлое. Голос его был хриплым, но твёрдым. — Не смотри на неё. Не слушай.

Хлоя обернулась. Оценила его — окровавленного, бледного, сжимающего рукой бок.

— Вы ранены, — сказала она. — И выглядите так, будто не спали несколько дней. Неудивительно, что вы верите в проклятия и живые книги.

— Я верю в то, что видел, — ответил Камари. — А видел я, как эта книга открыла дверь в пустоту. Видел лица мёртвых монахов. Видел, как из трещины в стене выползло то, что не должно существовать.

Хлоя подняла бровь:

— Лица мёртвых монахов. — Она произнесла это медленно, смакуя каждое слово. — Вы уверены, что это не были тени? Или, может быть, игра света? В этих горах туман творит странные вещи.

— Я знаю, что видел, — повторил Камари, и в голосе его появилась сталь. — Мои предки служили этому монастырю. Они знали, что здесь похоронено. И они заплатили кровью, чтобы это осталось похороненным.

— Ваши предки, — Хлоя усмехнулась. — Легенды передаются из уст в уста, обрастают подробностями, превращаются в мифы. Ваш дед мог видеть обычную трещину в стене и слышать крыс за камнями. А вы теперь рассказываете истории о проклятых книгах и исчезнувших монахах.

— Ты не была там, — тихо сказал Элайджа. — Ты не видела рифта.

— Рифта, — повторила Хлоя. — Ты серьёзно? Ты, Элайджа, который спорил со мной до хрипоты о методологии и доказательствах, сейчас стоишь здесь и говоришь о магических рифтах?

Я говорю о том, что видел.

— Ты видел то, что хотел увидеть, — отрезала она. — Ты потратил годы на поиски этих книг. Ты хотел найти их так сильно, что твой мозг достроил реальность за тебя. Серебряный свет? Сквозняк и пыльца плесени. Лица в пустоте? Галлюцинации от голода и усталости. — Она шагнула ближе к нему. — Я знаю тебя, Элайджа. Ты всегда был склонен к одержимости. Но я не думала, что ты зайдёшь так далеко.

Камари шагнул между ними:

— Она опасна. Книга. Ты не должна к ней прикасаться. Если она войдёт в твой разум, ты уже не выйдешь.

— Мой разум, — сказала Хлоя холодно, — в полном порядке. И я не собираюсь позволять какому-то суеверному горцу диктовать мне, что я могу и не могу трогать.

Она обошла Камари и направилась к Элайдже. Тот сжал книгу крепче.

— Дай мне взглянуть, — сказала она. — Просто взглянуть. Я не буду её открывать. Я просто хочу увидеть переплёт, шрифт, иллюстрации. Если это подлинник, я узнаю.

— Ты не узнаешь, — сказал Элайджа. — Потому что таких книг нет ни в одном каталоге. Ни в одной библиотеке. Она уникальна. И она живая.

— Живая, — Хлоя закатила глаза. — Прекрати. Ты звучишь как безумец.

— Я не безумец.

— Нет? — она указала на Камари. — Ты привёл с собой проводника, который истекает кровью и рассказывает сказки о проклятиях. Ты стоишь в развалинах монастыря, прижимая к груди книгу, которая, по твоим словам, дышит. И ты отказываешься показать её единственному человеку, который может подтвердить её подлинность. — Она скрестила руки на груди. — Если это не безумие, то что?

Элайджа молчал. Книга под его пальцами пульсировала в такт сердцебиению — то ли его, то ли её.

— Дай мне её, — сказала Хлоя. — И я докажу тебе, что это просто книга. Старая, редкая, ценная — но просто книга.

Камари шагнул вперёд, преграждая ей путь:

— Ты не понимаешь. Эта книга — не знание. Это ключ. И ты не хочешь знать, к чему он подходит.

— Я хочу знать всё, — ответила Хлоя, и в голосе её прозвучала сталь. — Именно поэтому я здесь. Именно поэтому я потратила три дня на дорогу через эти проклятые горы. Именно поэтому я не позволю какому-то проводнику с кровавой раной и средневековыми предрассудками остановить меня.

Она оттолкнула его плечом. Камари пошатнулся — рана открылась, и он прижал ладонь к боку, шипя сквозь зубы.

— Камари, — сказал Элайджа.

— Всё в порядке, — ответил тот, но голос его дрогнул. — Она сделает то, что сделает. Я не могу её остановить.

— Нет, — согласилась Хлоя. — Не можете.

Она подошла к Элайдже вплотную. Протянула руку ладонью вверх:

— Дай. Мне. Её.

Элайджа  посмотрел      на      книгу.    Страницы      её зашелестели — тихо, будто шептались. Он почувствовал, как слова текут по его пальцам, вплетаются в кожу, обещают, сулят. Книга хотела, чтобы он отдал её Хлое. Она хотела новой жертвы.

— Нет, — сказал он. — Я не могу.

Хлоя уставилась на него. Глаза её сузились:

— Не можешь или не хочешь?

— И то, и другое.

Она сделала шаг назад. Улыбнулась — жёстко, без тепла:

— Хорошо. Тогда я останусь здесь. Буду ждать, пока ты устанешь, или проголодаешься, или просто перестанешь играть в хранителя тайных знаний. — Она оглядела зал. — Здесь есть где переночевать? Я видела несколько сухих келий наверху. Думаю, мы все можем разместиться.

— Ты не останешься здесь, — сказал Камари. — Это опасно.

— Опасно, — повторила Хлоя. — Вы говорите это уже третий раз. Слова не становятся правдой от повторения, знаете ли.

Она развернулась и пошла к лестнице, ведущей в верхние галереи. Шаги её звучали твёрдо, уверенно, без тени колебания.

Камари посмотрел на Элайджу. В глазах его была усталость — древняя, тяжёлая, как камни этого монастыря.

— Она не переживёт ночь, — тихо сказал он.

— Она сильная, — ответил Элайджа, но слова прозвучали пусто.

— Сила тут не поможет, — сказал Камари. — Книги не ломают волю. Они её уговаривают. И она уже слушает. Ты не заметил? Она смотрела на обложку так, будто видела сквозь неё.

Элайджа промолчал. Книга под его пальцами дрогнула — один раз, второй. И затихла, будто прислушиваясь к шагам Хлои, удаляющимся в темноту верхних коридоров.

Элайджа не мог заснуть. Он сидел в углу коридора, прижимая к груди третий гримуар, и слушал тишину монастыря. Где-то сверху, в кельях, Хлоя устроилась на ночлег. Камари остался внизу, у входа в крипту, прислонившись спиной к стене и сжимая окровавленный бок.

Книга под пальцами дышала ровно, как спящий зверь. Элайджа чувствовал её тепло, её пульс, её ожидание. Она ждала луну. Она ждала полноты.

Но звук пришёл не от неё.

Снизу, из темноты, донёсся шёпот. Тонкий, как трещина во льду. Элайджа замер. Шёпот шёл не из крипты — он поднимался по каменным стенам, просачивался сквозь щели в кладке, стелился по полу, как туман. Слова были древними, тягучими, знакомыми. Те самые, что он слышал в склепе. Те самые, что открыли рифт.

Он встал. Гримуар дрогнул в руках, будто предупреждая. Элайджа шагнул к лестнице, ведущей наверх, туда, где спала Хлоя. Шёпот становился громче. Теперь он обретал форму — не слова, а имена.

Имена, вплетённые в шорох страниц.

Одно из них было её.

Элайджа поднялся по ступеням. Верхний коридор тонул во мраке. Луна ещё не взошла, но стены отливали тусклым серебром — не светом, а отражением чего-то невидимого. Дверь кельи, где укрылась Хлоя, была приоткрыта. Из щели сочился тот же шёпот, только тише, интимнее, будто кто-то склонился над самым ухом спящей.

Элайджа толкнул дверь. Петли не скрипнули — камень поглотил звук.

Хлоя лежала на каменном полу, скорчившись на брошенном плаще. Глаза её были закрыты, но веки подёргивались. Губы шевелились — беззвучно, в такт шёпоту. Она не спала. Она была где-то между сном и явью, в пограничье, где голоса звучат громче всего.

— Хлоя, — позвал Элайджа тихо.

Она не ответила. Но шёпот на миг стих, будто прислушиваясь. А потом зазвучал снова — теперь изнутри кельи, из угла, где не было ничего, кроме пыли и теней.

Третий гримуар в руках Элайджи дёрнулся. Страницы его зашелестели, раскрываясь сами собой. На пустом листе проступили буквы — не написанные, а проступающие, как кровь сквозь бинт: «ОНА СЛЫШИТ НАС».

Элайджа захлопнул книгу. Шёпот оборвался. В келье стало тихо — так тихо, что он слышал, как бьётся сердце Хлои. Слишком быстро. Слишком часто.

Она вздохнула во сне. Глубоко, судорожно. И замерла.

Элайджа вышел в коридор, закрыв за собой дверь. Прислонился лбом к холодному камню. Гримуар под пальцами пульсировал — спокойно, уверенно, будто знал, что время ещё есть.

Но шёпот вернулся. Теперь он шёл из-под пола, из крипты, где на алтаре лежал второй гримуар. Тот самый, что открыл рифт. Тот самый, что теперь, мёртвый и пустой, всё ещё помнил, как звать по имени.

Рассвет пришёл не светом, а оттенком серого. Туман вползал в разбитые окна, стелился по камню, гасил звуки. Элайджа сидел в коридоре, прислонившись спиной к стене кельи, и слушал, как гримуар дышит в такт его собственному сердцу.

Дверь скрипнула. Он поднял голову.

Хлоя стояла на пороге. Лицо её было бледным, почти прозрачным в утреннем сумраке. Волосы слиплись от пота. Она смотрела прямо на него, но взгляд её был пустым — не отсутствующим, а вычищенным, как комната после пожара.

— Хлоя?

Она моргнула. Медленно. Слишком медленно.

— Я слышала, — сказала она. Голос был её, но ровный, лишённый интонаций, будто она читала с листа. — Всю ночь. Он звал меня по имени.

Элайджа встал. Гримуар дёрнулся в руках, и он прижал его локтем, не выпуская.

— Кто звал?

Хлоя улыбнулась. Улыбка не коснулась глаз — они остались неподвижными, слишком ясными, слишком чистыми. И тогда он увидел. На самой границе радужки, у зрачка, тонкая серебристая плёнка. Как капля ртути, растёкшаяся по влажной поверхности.

— Он сказал, что ты украл его голос, — продолжила Хлоя, делая шаг в коридор. — Что книга не для тебя.

Что ты всего лишь ключ, а не хозяин.

— Хлоя, остановись.

Она не остановилась. Она шла к нему, и каждый шаг её был точным, выверенным, нечеловеческим. Плёнка на глазах ширилась, затягивая белки тонкой серебряной сеткой. В ней отражался туман, искажённый, будто смотрела сама бездна.

— Он показал мне, — прошептала она. — Что под горами. Что ждёт. Что ты выпустишь, если не отдашь книгу.

Элайджа попятился. Гримуар под пальцами вибрировал — не от страха, от предвкушения.

— Ты не Хлоя.

— Я — то, что слышит, — ответила она. Голос её дрогнул, раздвоился: под её словами звучал другой, низкий, скрежещущий, как камень по камню. — И я пришла забрать своё.

Она протянула руку. Пальцы её были бледны, ногти словно потемнели у основания. Серебряная плёнка на глазах сомкнулась, и зрачки исчезли — остались только два зеркала, в которых не было ничего, кроме бездонного, ждущего мрака.

Элайджа отступил к лестнице. Гримуар в его руках раскрылся сам собой, страницы зашелестели, и в тишине коридора прозвучало одно слово — написанное, произнесённое, вспыхнувшее в сознании:

Беги.