"Макси без лица"

Распределение комнат в медиа-доме произошло ровно так, как предсказывало коварное шипперство Юны. Организаторы проекта и юристы BigHit выставили жёсткое условие для создания идеального пиар-эффекта: в каждой комнате будут жить парень и девушка — по одной паре от каждой группы. Спорить с контрактом было бесполезно. Юнги, убедившись, что все расселились, забрал Сонми и мирно уехал к себе в коттедж, оставив ребят обустраивать свой новый быт.

Поздним вечером огромный дом наконец-то притих. Парни и девчонки разошлись по своим углам. Чонгук уже вовсю пытался пробить защиту Юны в их общей спальне, Тэхён очаровывал Суа, а Нара и Хосок бурно обсуждали графики тренировок.

В комнате Чимина и Миён стояла звенящая, тяжёлая тишина. Чимин лениво сидел на краю кровати, расстёгивая верхние пуговицы рубашки. Его карие глаза с привычным, ехидным азартом второго типа сканировали пространство, ожидая от своей ледяной соседки очередной порции колкостей или демонстративного игнорирования.

Но Мин Миён сделала то, чего он никак не ожидал.

Она зашла в ванную и через десять минут вернулась совершенно другой. Миён полностью смыла свои фирменные короткие стрелки, стёрла оттеночный бальзам, оставив губы их природного, насыщенно-красного оттенка, и сняла строгий пиджак. Без своей привычной боевой раскраски, с гладким асимметричным каре и фарфоровой кожей, она выглядела пугающе хрупкой, беззащитной и… настоящей. Словно она добровольно сняла свой многолетний ледяной доспех.

Миён плотно закрыла дверь спальни на замок, подошла к кухонному островку в углу комнаты и оперлась о него руками. Её пальцы с матовым чёрным маникюром и серебряными волнами слегка подрагивали, но взгляд больших карих глаз был бритвенно-трезвым.

— Пак Чимин, — её низкий, бархатистый голос прозвучал удивительно глухо и весомо в полумраке. — Нам нужно очень, очень серьёзно поговорить. Прямо сейчас.

Чимин от её тона мгновенно подобрался. Весь его пафос, ухмылки и желание съязвить улетучились за долю секунды. Он выпрямился, внимательно вглядываясь в её бледное лицо, и тихо кивнул:
— Я слушаю, Мин. Что случилось?

Миён сделала один глубокий, судорожный выдох, собирая всю свою стальную волю в кулак, и… открыла перед ним двери своей потаённой крепости. Она рассказала ему обо всём. Без приукрашиваний, без лишних слёз и театральной драмы — хладнокровно и прямо, как умела только она. Она вывалила на него ту самую страшную, выжженную на сердце правду о том, что произошло с ней в детстве, когда ей было всего четырнадцать лет. Рассказала, как её изнасиловали, как мир вокруг рухнул, превратившись в пепел, и почему после этого она выстроила вокруг себя эту неприступную, ледяную стену вечной мерзлоты.

Она объяснила ему, что вся её ненависть к мужчинам второго и четвёртого типа, все её жёсткие приёмы самообороны, её резкость и страх контроля — это не капризы избалованной аристократки. Это её единственный способ выжить, защитить себя и больше никогда, ни одной живой душе не позволить сломать свой внутренний стержень.

Когда Миён закончила, в комнате повисла такая оглушительная, мёртвая тишина, что было слышно, как за окном шумит ветер.

Чимин сидел неподвижно, словно громом поражённый. Его холёное эго, его дурацкие подкаты, его упрямое желание «прижать её к стенке» и отыграться за университетские обиды прямо сейчас с размаху разбились вдребезги. В его глазах отразился чистейший, первобытный мужской шок, который в ту же секунду сменился глухой, яростной болью за эту хрупкую девушку перед ним. Пак Чимин наконец-то понял, какую колоссальную цену Мин Миён заплатила за свой благородный лёд, и от этого осознания его собственное сердце болезненно сжалось.