Трудная Майя

18 января. 2020. Лос-Анджелес.

Солнце ЛА било в окна, как прожектор на допросе. В Вашингтоне в это время года настоящий январь, с инеем на газонах, с голыми черными медведями, с небом цвета морского асфальта. Я помню, как мы с Райли ходили по хрустящей траве, и пар вырывался изо рта, и мы притворялись, что курим, хотя нас тошнило от одного запаха сигарет. Здесь же пальмы, в стиле ЛА, лениво кочались на теплом бризе, а термометр за окном показывал не меньше 25 градусов по цельсию. Это не правильно. Это все не правильно.

Я ненавижу это солнце. Оно слишком яркое, слишком живое, слишком наглое. Оно лезло во все окна этого дома, заливало белые стены, отражалось от серой мебели, буквально кричало: "Смотри, какой хороший день! Живи и радуйся!". А мне хотелось темноты. Мне хотелось задернуть все шторы, забиться в угол и никогда не видеть дневного света. Потому что каждый раз, когда я видела солнце, я думала о том, что мама и папа его больше не увидят. Никогда.

Прошла неделя с похорон.

Я сидела на высоком барном стуле у кухонного островка, поджав под себя одну ногу и обхватив руками кружку с остывшим чаем. На мне была толстовка, которую я стащила из отцовского шкафа перед отъездом. Она пахла им. Табаком, старыми книгами и тем одеколоном с сандалом, который мама дарила ему каждое Рождество. Я вдыхала этот запах, как наркотик, и отказывалась стирать толстовку, хотя на манжете до сих пор темнело пятно от виски - напоминание о той ночи. О ноже. О крови на полу. О том, как я сидела в ванной и думала, что если выпью достаточно, то хватит смелости довести дело до конца.

Не хватило. И теперь я здесь.

Дом гудел утренней активностью. Братья установили режим с первого дня - как будто мы не переехали, а разбили военный лагерь. И никаких исключений, никаких поблажек, никаких «я не хочу». Я не знала, злит меня это или спасает. Наверное, и то и другое.

Первым на кухне всегда появлялся Джош. Ему девятнадцать, он младший из них и единственный, кто, кажется, не разучился улыбаться за эти шесть лет в аду. Он ворвался в кухню босиком, в растянутой футболке с логотипом какой-то серф-компании и шортах. В январе. В шортах. Я посмотрела на его босые ноги на холодном плиточном полу и почему-то подумала о том, как мама всегда кричала на нас, если мы ходили без тапочек: «Простудите почки!»

Мамы больше нет, а Джош ходит босиком, и никто не кричит.

Он включил музыку на портативной колонке. Заиграл The Weekend легкий, дурацкий мотив, совершенно неуместный в доме, где поселилось горе.

- Доброе утро, Мэй-Мэй! - он широко улыбнулся, сверкнув ямочками на щеках.

Я не ответила. Просто смотрела в кружку, где чаинки осели на дно коричневой кашицей. «Мэй-Мэй» - так меня называл только он. В детстве я ненавидела это прозвище. Сейчас оно царапнуло где-то глубоко, как заноза, которую не вытащить.

- Не хочешь разговаривать? - Джош ничуть не смутился. Он достал из холодильника апельсиновый сок и сделал глоток прямо из бутылки. - Фу, с мякотью. Кто вообще покупает сок с мякотью? Это же не сок, это жидкий салат.

- Пэйтон, - раздался голос от двери.

Пэйтон вошел, как всегда идеальный - рубашка поло выглажена, темные волосы зачесаны назад, на запястье поблескивали дорогие часы. Двадцать один год, а ведет себя как сорокалетний банкир. Он прижимал плечом к уху телефон и одновременно открывал ноутбук. Даже в субботу. Даже в мире, который рухнул.

- И сок с мякотью полезнее, так что заткнись и налей в стакан, а не хлебай из горла, мелочь невоспитанная, - бросил он Джошу, тот в ответ показал ему средний палец и продолжил пить из горла, а потом посмотрел на меня. - Майя, ты ела?

Я пожала плечами. Я не помнила, ела ли я вчера. Кажется, Джей заставил меня проглотить половину тоста утром, но, может быть, это было позавчера. Дни слились в один бесконечный серый поток.

- Майя. - Пэйтон закрыл ноутбук и сложил руки перед собой. Его голос был спокойным, деловым, как будто он обсуждал квартальный отчет, а не мой отказ от еды. - Ты должна есть, милая. Это не просьба. Если не можешь выбрать, я выберу за тебя.

- Тост, - прошептала я, просто чтобы он отстал.

- Отлично. Джош приготовит.

Я смотрела, как Джош суетится у тостера, напевает что-то под нос, режет авокадо. Его движения были легкими, быстрыми, полными жизни. И я вдруг разозлилась. Разозлилась так сильно, что перехватило горло. Как он может? Как он может петь, улыбаться, покупать чертов апельсиновый сок, когда наши родители в земле? Когда мама никогда больше не сварит кофе, а папа никогда не наденет эту толстовку, которую я сейчас ношу? Внутри меня происходило извержение вулкана, а на лице было ноль эмоций. Иронично.

Но я ничего не сказала. Просто сидела и смотрела в кружку.

Потом пришел Чейз.

Он всегда появлялся бесшумно, как тень, и от этого меня каждый раз пробирала дрожь. Ему двадцать, и с ним у меня отношения не складывались с самого начала. Не то чтобы он был злым или грубым. Нет, он был хуже. Он был никаким. Он смотрел на меня так, будто я была проблемой, которую нужно решить. Переменной в уравнении. Грузом. Маленькой девочкой, которая повисла на его шее, и он пытался ее смахнуть.

- Я слышал, ты не хочешь есть, - сказал он, наливая себе кофе. Его движения были экономными, точными, как у хирурга или снайпера. - Это глупо.

- Чейз, - предостерегающе сказал Пэйтон.

- Что? - Чейз повернулся ко мне. Глаза у него были холодные, светло-серые, как зимнее небо в Вашингтоне. - Я не буду с ней сюсюкаться. Ты пыталась убить себя, Майя. Ты чуть не умерла. И теперь ты отказываешься от еды? Это то же самое, только медленнее. Если ты думаешь, что я буду сидеть и смотреть, как ты себя уничтожаешь, ты ошибаешься, потому что ты, Майя, полная дура.

Я сжала кружку так, что побелели костяшки. Внутри меня все еще кипел вулкан, и остывать он не собирался.

- А ты кто такой, чтобы мне указывать? - мой голос прозвучал громче, чем я ожидала. - Ты исчез на шесть лет. Шесть лет, Чейз. Ты не писал, не звонил, не приезжал. Ты не знаешь меня. Ты не имеешь права говорить мне, что делать.

В кухне повисла тишина. Даже Джош замер с ножом в руке.

Чейз смотрел на меня, и в его глазах что-то мелькнуло - что-то, чего я не ожидала. Боль. Настоящая, острая боль, спрятанная глубоко под слоем льда. Но она исчезла так же быстро, как появилась.

- Делай, что хочешь, Майя - сказал он тихо. - Я не знаю тебя. Но я знаю, что такое хотеть умереть. И я знаю, что это не выход. - Он взял свою чашку и вышел из кухни, не сказав больше ни слова.

Я смотрела ему вслед, и моя злость вдруг смешалась с чем-то еще. Стыд? Нет, не совсем. Скорее, смутное понимание, что Чейз, возможно, единственный из них, кто действительно понимает, что со мной происходит. И от этого мне стало только хуже.

Джош поставил передо мной тарелку с тостом. Авокадо было намазано идеально ровно, сверху посыпано красным перцем - красиво, как в инстаграме.

- Не злись на него, Мэй-Мэй, - сказал он, усаживаясь рядом. - Чейз просто... он не умеет иначе. Он шесть лет работал под прикрытием. Шесть лет врал каждому встречному. Он разучился быть... нормальным.

- Я не злюсь, - соврала я. - Я просто устала.

Но это была не вся правда. Я действительно злилась. На Чейза, на Пэйтона, на Джоша с его дурацкой музыкой. На Джейдена, который где-то в доме решал свои загадочные взрослые проблемы. На маму и папу за то, что они умерли. На себя за то, что не смогла уйти вслед за ними.

Джош помолчал, а потом сказал:

- Расскажи о своих друзьях.

Я удивленно подняла голову.

- Зачем тебе?

- Потому что это важно для тебя, - он пожал плечами. - А значит, важно и для меня.

И я начала говорить. Сначала медленно, запинаясь, а потом все быстрее, слова хлынули из меня, как вода из прорванной плотины. Я рассказала о Райли - моей лучшей подруге с первого класса, с которой мы однажды покрасили волосы в розовый цвет и потом неделю отмывали ванную. О Дилане - умном, который знал все созвездия и учил меня находить Орион на ночном небе. О мистере Бруке - нашем учителе истории, который носил галстуки с динозаврами и рассказывал о битве при Геттисберге так, будто сам там был.

Я рассказала о школьном театре. О том, как мы ставили «Ромео и Джульетту», а я играла кормилицу, потому что боялась сцены. О кафе, где мы сидели после школы, пили молочные коктейли и обсуждали все и вся. О выпускном, который должен был быть в этом году. О платье, которое мы с мамой выбрали за неделю до аварии - темно-синее, с открытой спиной.

При упоминании мамы голос у меня сорвался.

Джош молча взял мою руку. Просто держал, не говоря ни слова. Его ладонь была теплой и шершавой, и от этого жеста мне захотелось плакать еще сильнее.

- Мы можем пригласить их, или организовать твою поездку домой, - внезапно сказал Джейден.

Я вздрогнула. Он стоял в дверях кухни - высокий, широкоплечий, с шрамом на шее которого не было шесть лет назад. Ему двадцать три, он старший, и когда он входит в комнату, все невольно выпрямляют спины. Даже Пэйтон.

- Что? - я уставилась на него.

- Мы можем пригласить твоих друзей, - Джейден прошел к кофеварке. - Не сейчас. Через пару месяцев. Мы организуем безопасный визит. Они смогут приехать сюда или ты к ним на выходные.

- Правда? - я ненавидела, как жалобно прозвучал мой голос. Как у маленькой девочки, которая просит игрушку.

- Правда, - он сел напротив меня. - Но с условиями. Ты работаешь с психотерапевтом. Ты не вредишь себе. Ты ешь. И ты даешь нам шанс.

- Шанс на что?

- Шанс стать твоей семьей.

Я смотрела на него и думала о том, как странно все сложилось. Вот они - четверо мужчин, которых я помнила мальчишками. Джей, который учил меня кататься на велосипеде. Пэйтон, который сажал меня на плечи и носил по двору. Джош и Чейз, которые подарили мне плюшевого медведя на Рождество. Теперь у них другие лица, другие жизни. Но они здесь. Они вернулись.

- Хорошо, - сказала я. - Один месяц.

Джош просиял и хлопнул в ладоши:

- Отлично! Тогда первый пункт программы «Месяц семьи» - сегодня вечером кино! Я выбираю «Пиратов Карибского моря». И не спорьте.

- Мы смотрели его пять раз, - заметил Пэйтон.

- Значит, посмотрим в шестой. Майя, ты любишь «Пиратов»?

- Я не смотрела, - призналась я.

Джош прижал руку к сердцу:

- Это преступление. Мы немедленно исправим эту несправедливость.

День потек своим чередом. Приехала доктор Харрис - мягкая женщина с теплыми глазами, которая не стала меня мучить вопросами. Мы просто поговорили о погоде, о книгах, о том, как странно видеть пальмы в январе. Она сказала, что я могу молчать весь сеанс, если захочу, и это было приятно - знать, что от меня не ждут немедленного исцеления.

После обеда привезли коробки с вещами из старого дома. Я разбирала их в своей комнате, и каждая вещь была как удар под дых. Фотографии в рамках. Книги с мамиными пометками на полях - она всегда подчеркивала фразы, которые ей нравились, и писала на полях «О!» Шкатулка с ее украшениями. Старый плюшевый медведь, которого мне подарили на то самое последнее Рождество - я прижала его к лицу и разрыдалась.

В дверь постучали. Чейз.

- Джейден просил передать, что ужин через час, - сказал он. Потом заметил мое заплаканное лицо и медведя в руках. На секунду он замешкался, словно не зная, что делать. - Это от Джоша?

Я кивнула, не в силах говорить.

- У меня тоже был такой. Медведь. От отца. Я его потерял, когда мы уезжали. - Он помолчал. - Сохрани своего.

И ушел. А я сидела и смотрела на пустой дверной проем, думая о том, что это, наверное, первый раз, когда Чейз сказал мне что-то, что не звучало как приказ или упрек. И, наверное, это что-то значило.

Вечером мы собрались в гостиной. Огромный телевизор, кожаный диван, попкорн в стеклянной миске. Джош раздавал одеяла, громко возмущаясь, что Чейз взял самое мягкое. Пэйтон настраивал звук, бормоча что-то про частоту динамиков и акустику помещения. Джейден сидел в кресле, вытянув длинные ноги, и смотрел на всю эту суету с выражением спокойного удовлетворения.

Я забралась в угол дивана, закуталась в плед и взяла горсть попкорна. На экране плыл корабль, Джонни Депп стоял на мачте под эпическую музыку, а Джош комментировал каждую сцену.

- Вот этот момент! Смотрите, сейчас он скажет «Но сегодня вы вспомните мой корабль»!

- Заткнись, - сказал Пэйтон.

- Не могу, это классика!

- Джош, - в голосе Пэйтона зазвенела сталь.

- Молчу, молчу.

Чейз сидел в дальнем конце дивана и, кажется, смотрел в телефон, но я заметила, что он иногда поднимал глаза на экран. А еще он не пересел на другое место, хотя обычно старался держаться от всех подальше. Это было странно, но приятно.

Я смотрела на экран и чувствовала, как внутри что-то немного отпускает. Не сильно. Не навсегда. Но на этот вечер, на эти два часа, пока пираты сражались с проклятыми скелетами, пока Джош смеялся и хлопал себя по колену, пока Пэйтон закатывал глаза, а Джейден действительно заснул в своем кресле на середине фильма - на этот короткий миг я не думала о смерти.

Я думала о жизни. О том, что завтра будет завтрак, и Джош снова включит своего дурацкого Викенда, и Пэйтон снова будет ворчать про сок с мякотью, и Чейз снова появится бесшумно, как тень, и, может быть, скажет что-то еще - что-то, что будет не приказом. Что-то человеческое.

Я думала о Райли и Дилане, и о том, что, может быть, через пару месяцев они действительно приедут. И я покажу им океан. Настоящий Тихий океан, а не тот, что на картинках.

За окном пальмы качались на ветру, и где-то вдалеке шумел океан. Лос-Анджелес жил своей жизнью - огромный, солнечный, равнодушный. Но в этой гостиной, в компании четырех братьев, которых я потеряла и нашла, я впервые за неделю не думала о том, чтобы исчезнуть.

Я думала о том, чтобы остаться.