Трудная Майя

Ночь в этом доме была слишком тихой. В Вашингтоне всегда что-то звучало: ветер в ставнях, гудение холодильника, шаги отца на втором этаже, когда он работал допоздна. Здесь же - стерильная тишина, которую нарушал только редкий шум машин где-то далеко внизу, на бульваре Сансет. Лос-Анджелес никогда не спал, но этот дом спал. И я лежала в своей постели, глядя в потолок, и чувствовала себя единственным живым человеком на всей планете.

Мне было страшно.

Страх приходил по ночам. Днем я еще могла притворяться - сидеть за столом, кивать психотерапевту, даже смотреть дурацких «Пиратов» и делать вид, что мне интересно. Днем рядом были братья, их голоса, их шаги, их музыка, и это заполняло пустоту, как вата заполняет рану. Но ночью я оставалась одна, и тогда тишина становилась громче любого крика.

Я лежала и думала о маме. О том, как она заплетала мне волосы перед сном, когда я была маленькой. О том, как говорила: «Спокойной ночи, моя звездочка», и я отвечала: «Спокойной ночи, моя луна». У нас была такая игра - кто кого перещеголяет в небесных метафорах.

Теперь никто не желал мне спокойной ночи. И никакой ночи у меня не было - только бесконечная темнота и страх, что утро никогда не наступит.

Я села в кровати. Сердце колотилось где-то в горле. В груди давило так, будто кто-то положил мне на ребра бетонную плиту. Я попыталась дышать, как учила доктор Харрис - вдох на четыре счета, задержка, выдох на шесть, - но воздух застревал, не доходил до легких, и я начала задыхаться.

Паническая атака. Доктор предупреждала, что такое может быть. Говорила, что это нормально, что это пройдет. Но в этот момент мне не было нормально. Мне было так одиноко, что казалось, будто я падаю в черную дыру, и никто, никто во всей вселенной не протянет руку.

Я не помню, как встала. Не помню, как вышла из комнаты. Босые ноги сами несли меня по холодному полу, по коридору, мимо закрытых дверей. Джейден. Пэйтон. Чейз. Их комнаты были темными и безмолвными. Я прошла мимо, даже не замедлившись, потому что знала: они не те, кто мне нужен. Джейден начнет решать проблему. Пэйтон начнет анализировать. Чейз просто посмотрит своим ледяным взглядом и скажет что-то, от чего мне станет только хуже.

Мне нужен был Джош.

Я остановилась перед его дверью. Из-под щели пробивалась тонкая полоска света - он не спал. Я подняла руку, чтобы постучать, и обнаружила, что вся дрожу. Пальцы тряслись, как осенние листья. Я не могла заставить себя сжать кулак.

Дверь открылась сама.

Джош стоял на пороге - босиком, в тех же шортах, в которых ходил днем, и в мятой футболке с надписью «Surf or Die». Его волосы были всклокочены, глаза немного красные - наверное, тоже не спал. Он посмотрел на меня, и его лицо мгновенно изменилось. Улыбка, которая всегда пряталась в уголках его губ, исчезла. Вместо нее появилось что-то другое - тревога, нежность, готовность.

- Мэй-Мэй? - его голос был хриплым со сна, но уже встревоженным. - Что случилось?

Я открыла рот, чтобы ответить, но из горла вырвался только какой-то сдавленный, жалкий звук - не то всхлип, не то стон. И в следующую секунду я сломалась. Прямо там, в дверном проеме, в два часа ночи, в чужом доме, в чужом городе, я развалилась на куски, как фарфоровая кукла, которую слишком сильно тряхнули.

Слезы хлынули потоком - горячие, соленые, неостановимые. Я рыдала, и плечи мои тряслись, и я не могла вдохнуть, и мне казалось, что я сейчас захлебнусь, утону в собственном горе, и никто меня не спасет.

Джош не сказал ни слова. Он просто сделал шаг вперед и обнял меня.

Он был теплым. Невероятно теплым - как печка, как нагретое солнцем одеяло. От него пахло стиральным порошком и чем-то еще, чем-то неуловимо знакомым, из детства. Я уткнулась лицом в его футболку и вцепилась в нее пальцами так, словно он был единственным якорем в штормовом море.

- Тише, тише, крошка - прошептал он, гладя меня по голове. Его рука была большой и осторожной, как будто он боялся меня сломать. - Я здесь. Я держу тебя. Все хорошо, Мэй-Мэй. Ты не одна.

- Мне страшно, - выдавила я сквозь рыдания. - Мне так страшно, Джош.

- Знаю, - он продолжал гладить меня, и его голос был спокойным, как океан в штиль. - Знаю. Это нормально. Это пройдет. Не сейчас, но пройдет.

- Я не могу, - я мотала головой, не отрывая лица от его футболки. - Я не могу так жить. Я все время думаю о них. Я закрываю глаза и вижу маму. Вижу папу. Они мертвы, Джош. Они мертвы, и я ничего не сделала, я даже не попрощалась, я не сказала им, что люблю их, я...

- Тш-ш-ш, - он прижал меня крепче. - Они знали, Майя. Родители всегда знают. Ты была их дочкой, их звездочкой. Они знали.

Я рыдала еще сильнее. Потому что он сказал «звездочка». Потому что он не мог знать про нашу игру с мамой, но каким-то чудом угадал.

Не знаю, сколько мы так стояли. Минуту? Десять? Вечность? Время перестало существовать. Был только Джош, его тепло, его руки, его тихий голос, который продолжал шептать что-то успокаивающее - не слова даже, а просто звуки, как колыбельная.

Потом он осторожно, не разжимая объятий, повел меня внутрь комнаты. Усадил на кровать - свою кровать, скомканные простыни еще хранили тепло его тела. Сел рядом, не убирая руку с моей спины.

- Хочешь воды? - спросил он.

Я покачала головой. Голос сел окончательно.

- Хочешь поговорить?

Я снова покачала головой, но потом, поколебавшись, кивнула.

- Я одинокая, - прошептала я. - У меня никого нет. Друзья далеко, я не могу им позвонить, я не могу им рассказать. Родители умерли. Вы... вы чужие. Я вас не знаю. Вы уехали, когда мне было десять, и я шесть лет жила без вас, и теперь вы здесь, но я все равно одна. Я просыпаюсь утром и не понимаю, зачем. Зачем вставать, зачем есть, зачем жить.

Джош молчал. Он не перебивал, не пытался вставить ободряющую фразу. Он просто слушал, и это было лучшее, что он мог сделать.

- Я боюсь, что так будет всегда, - продолжала я. - Что я никогда не перестану плакать по ночам. Что я никогда не смогу нормально дышать. Что я никогда не буду счастливой. Я даже не помню, каково это - быть счастливой. Как будто та Майя, которая смеялась и красила волосы в розовый, умерла вместе с родителями. А я - просто оболочка. Пустая.

Джош взял мою руку. Просто взял и держал, переплетая свои пальцы с моими.

- Ты не пустая, сестренка, - сказал он тихо. - Если бы ты была пустой, ты бы не плакала. Ты плачешь, потому что тебе больно. А боль - это доказательство того, что внутри что-то есть. Что-то живое.

Я подняла на него глаза. В тусклом свете ночника его лицо казалось очень серьезным. Джош редко бывал серьезным, но сейчас он был - без шуток, без дурацкой музыки, без вечной улыбки. Просто девятнадцатилетний парень, который держал за руку свою младшую сестру и не знал, как ее спасти, но очень хотел.

- Ты не одна, Майя, - сказал он. - Я знаю, что мы чужие. Я знаю, что шесть лет - это целая жизнь. Но мы здесь. Я здесь. И я никуда не уйду. Ты можешь будить меня каждую ночь, если нужно. Можешь плакать, кричать, молчать - что угодно. Я буду рядом.

- Ты не можешь этого обещать, - мой голос дрогнул. - Папа обещал, что всегда будет рядом. Мама обещала, что мы всегда будем вместе. Все обещают, а потом...

- Я не папа, - перебил Джош, и в его голосе прозвучала сталь, которой я раньше не слышала. - И я не мама. Я твой брат. И я прошел через ад, чтобы вернуться к тебе. Мы все прошли. Мы не для того выжили, чтобы теперь тебя потерять.

Он отпустил мою руку и встал. Подошел к комоду, выдвинул верхний ящик и достал оттуда что-то маленькое, завернутое в носовой платок. Вернулся, сел рядом и развернул.

В платке лежала цепочка с кулоном - маленькая серебряная звездочка с крошечным бриллиантом в центре.

- Это было мамино, - сказал он. - Папа подарил ей на первую годовщину свадьбы. Она отдала его мне перед тем, как мы уехали. Сказала: «Сохрани для Майи. Когда-нибудь ты отдашь его ей».

Я смотрела на звездочку, и слезы снова потекли по щекам, но теперь это были другие слезы. Не горькие, не отчаянные. Скорее, ошеломленные.

- Она знала, - прошептала я. - Она знала, что вы вернетесь?

- Она надеялась, - поправил Джош. - И мы надеялись. Каждый день. Каждую минуту. Эта надежда была единственным, что держало нас на плаву.

Он застегнул цепочку на моей шее. Звездочка легла в ямку между ключицами, холодная и легкая, как обещание.

- Теперь ты всегда можешь носить ее с собой, - сказал Джош. - И когда тебе будет страшно, потрогай ее и вспомни: ты не одна. У тебя есть мама, - он коснулся звездочки, - и у тебя есть мы. Особенно я. Потому что я самый крутой.

Я невольно фыркнула - что-то среднее между смехом и всхлипом.

- Ты невозможный.

- Знаю, - он улыбнулся, и на этот раз это была настоящая улыбка Джоша - теплая, открытая, с ямочками на щеках. - Поэтому ты меня и любишь.

Я не ответила. Просто прижалась к его плечу и закрыла глаза. Звездочка грелась на коже, наполняя меня теплом, которого мне так не хватало. Джош обнял меня за плечи, и мы сидели так - на краю его кровати, в два часа ночи, в чужом городе, который когда-нибудь, возможно, станет домом.

- Я боюсь завтрашнего дня, - прошептала я.

- Завтра будет завтрак, - сказал Джош. - Пэйтон будет ворчать, Чейз будет делать вид, что он робот, Джейден будет решать мировые проблемы. А я поставлю регги и сделаю тебе тост с авокадо. И мы будем жить дальше. Один день за другим. Идет?

Я кивнула.

- Идет.

И впервые за эту ночь мне показалось, что утро действительно наступит. И что когда оно наступит, я, возможно, захочу его встретить.