АМЕЛИ | 18+

«Можно лгать в любви, в политике, в медицине можно обмануть людей, но в искусстве обмануть нельзя» - Антон Павлович Чехов.

***

Автор

Девушки стояли в залитой солнцем мастерской. Две брюнетки. Два мольберта. Два холста. За окном уже холодно – ноябрь. Люди вынуждены кутаться в пальто и куртки, чтобы не замерзнуть. А в этой мастерской тепло. В ней слышен смех.

Мирослава вновь рассмеялась:

— Амели, у меня получается какая-то мазня!

Два мольберта стоят друг напротив друга. Брюнетка с длинными волосами подошла к холсту подруги. Взглянула и усмехнулась:

— Нормально, — протянула она и вернулась на место.

Сегодня утром к Амели приехала Мирослава с целью научиться рисовать. Как-то раз О'Хара обронила обещание научить подругу рисовать, а та не забыла. Вот и приехала. Длинноволосая брюнетка достала второй мольберт и дала небольшой мастер-класс. Не то, чтобы она была великой художницей. В художественной школе она никогда не училась, да даже учителей у нее никогда не было по рисованию, зато мама в детстве много раз объясняла, как правильно рисовать тени, пропорции и прочее. Именно это сейчас и пересказывала хозяйка мастерской гостье.

Несмотря на все, девушкам было весело. Мирослава действительно была художником от слова «худо». Она совершенно не чувствовала цвета, не понимала какие сочетаются, а какие нет. Все ее фигуры получались кривыми и косыми. Но, впрочем, девушку это никак не трогало. Она, наоборот, смеялась над собой.

Мирославе больше нравилось просто проводить время с Амели. Ей была приятна ее компания и шутки. А также у нее была своя аура. Гарретт младшая всю жизнь верила в силу Вселенной и считала, что у каждого человека есть своя аура. Энергетическое поле. Свет, который исходит от человека, хоть его и никто не видит. И эта самая аура у Амели была сильной. От нее буквально исходила жизненная сила. И Мирослава считала, что проводя время с Амели, может «заряжаться» этой аурой.

С Амели было легко. Как с Германом или Леонелем. У Мирославы никогда не было подруг. В школе она дружила только с Леонелем, а брат был в своей воинской школе. С ней никто не хотел дружить из-за лишнего веса. И если в детстве девушка комплектовала, то став старше поняла, что в этом и есть ее изюминка. Ее формы стали округлее, тело мягче. Стоило только девушке себя принять, как на нее стали больше обращать внимания. Мужчины подходили на улице знакомиться (не то, чтобы она так часто выходила из дома – Герман запрещал – но даже если она просто вышла в магазин). Другие девушки сами заводили разговор. Даже животные к ней стали больше тянуться. И Мирослава считала, что это все из-за ауры, которую она прокачала.

И вот сейчас у нее появилась подруга. Это было так странно. Обычная женская дружба. Все вокруг говорили, что ее не бывает. Но так ли это на самом деле?

— Покажи, что у тебя, — с каким-то детским любопытством двинулась Мирослава к Амели.

Сегодня шпионка чувствовала себя спокойно, и это был один из тех редких дней, когда она рисовала для души. Ни чтобы успокоиться, ни чтобы вспомнить маму. Просто потому что хотелось. И она рисовала орла на черном фоне. Золотого орла. Девушка сама не знала зачем. Душа так захотела. Может это знак, что ее душа нуждается в свободе?

— Красиво... — прошептала Мирослава.

Когда Амели подарила подруге картину, та была вне себя от счастья. Ей никто никогда ничего не дарил, кроме Германа и Леонеля. И причем это не просто подарок, купленный «лишь бы было» – нет, это картина. Картина, которую Амели рисовала сама. Девушка думала о ней, когда рисовала, и это грело душу.

Амели улыбнулась. Мирослава в ответ.

Потом в мастерскую постучался Джетт. Младшая Гарретт считала его симпатичным парнем, который совсем не создан для охраны. «Ему бы в модели» - вздыхала она. Так считали вообще многие. И Джетт был даже этому рад – самый опасный противник это тот, которого недооценили.

— Амели, — позвал блондин девушку, — там приехал Леонель. Мне впустить его?

Стоило только Мире услышать о друге, как сердце странно затрепетало. Она всегда была рада его видеть. Это же Леонель. Самый родной для нее человек после брата. И она всегда считала, что это нормально – так реагировать на его появление.

— Впускай.

Спустя пару минут Леонель поднялся. Блондинистые волосы сегодня красиво уложены в две стороны. Лучезарная улыбка как обычно светит ярче уличного фонаря. На нем черные брюки и бежевая водолазка.

— Девчонки, привет!

Его взгляд первым делом отыскал Миру. Его темноволосая девчонка с громким смехом и милыми щечками. Она стояла у мольберта и что-то рисовала. Судя по всему, что-то темное и загадочное. Девушка обернулась на него через плечо и улыбнулась. Затем вернулась к картине.

— Что делаете?

Леонель положил подбородок Мирославе на плечо. Это такой интимный жест для простых друзей, но были ли они таковыми? Леонелю всегда казалось, что он и Мирослава – что-то большее, чем просто друзья. Вот только это что-то большее продолжается уже на протяжении практически десяти лет. И ему безумно страшно рушить их хрупкие взаимоотношения.

Он давно понял, что сестра лучшего друга вряд ли ответит когда-нибудь ему взаимностью. Поэтому и не хотел лишаться того, что имел сейчас. Объятия. Прикосновения. Ласковые слова.

Он внимательно посмотрел на картину, которую рисовала подруга. Черный хост, а в самом центре ярко-красный шар. Честно говоря, выглядело не очень, но он в какой-то момент безумно захотел повесить эту картину у себя в комнате. А еще вдруг поймал себя на мысли, что если вдруг повернет голову, то сможет поцеловать ее шею.

Леонель был окутан запахом подруги – сладкая груша и лист инжира. Этот запах часто сводил его с ума ночами, когда он специально брызгал свою одежду ее духами. Глупо? Может быть. Отчаянно? Абсолютно.

Знает ли Мирослава о его чувствах? Лео знать не хотел. Потому что будет намного больнее, если ответ вдруг будет положительным.

— Как тебе? — тихо проговорила она.

— Ну-у-у, — протянул Лео, — неплохо.

Он лукавил. Это было плохо. Но расстраивать девушку не хотелось.

В ответ она лишь рассмеялась и толкнула его в плечо.

— Лжец! Я все по твоим глазам вижу!

Он не смог сдержать улыбку.

— Ладно-ладно, это плохо, — вскинул он руки.

Леонель засмотрелся на ее улыбку. Это была самая красивая улыбка, которую он когда-либо видел. Девушка вернулась на место и продолжила что-то вырисовывать. А он вновь встал сзади и вдруг шепнул ей на ухо:

— Оставишь эту картину мне? Пожалуйста.

По телу Мирославы прошлись мурашки. Это не укрылось и от Леонеля. Девушка никогда не понимала, почему ее тело так реагирует на лучшего друга. Внизу живота всегда кололо от его шепота.

Мира всегда скидывала это на обычную реакцию женского организма на мужчину. Красивого мужчину. Сексуального. Но была ли она в такие моменты честна с собой до конца?

Леонель вдруг посмотрел на Амели, которая все это время была здесь и слушала их. Казалось, что она увлечена своей картиной, но на самом деле это не мешало ей следить за ними. В этом и было ее абсолютное мастерство: она может притворяться, что занята, что разговаривает с кем-то или смеется над чьей-то шуткой, но на самом деле одновременно она везде. Она слышит и видит все. Она может одновременно смотреть за реакцией собеседника, слушать разговор компании неподалеку и контролировать каждого в помещении.

— Амели, душа моя, а ты можешь Мирославе воду в стакане поменять?

Конечно, они оба поняли, что это просто предлог, чтобы Амели ненадолго вышла. Шпионка смерила парня внимательным взглядом. Затем медленно забрала стакан с водой и специально вышла в другую комнату, чтобы налить воды.

В это же время Лео вдруг перехватил кисточку подруги, а вторую руку опустил ей на талию. Он почувствовал, как она затаила дыхание. В то же время мужчина стал аккуратно направлять девушку, рисуя за нее.

Леонель не мог удержаться, чтобы не касаться ее всякий раз, когда это позволяет случай. И если Мирослава думала, что это просто дружеские прикосновения, то для Леонеля это было не так. Совсем не так.

Гарретт младшая считала его другом. Не больше. И Лео это знал. Но каждый день это разбивало ему сердце. Потому что он не мог просто взять и разлюбить. С ним это так не работало.

Леонель аккуратно провел кистью по холсту. Заметил, как Мира облизала губы. Его кадык дернулся. Он вновь провел плавную линию.

— Ты умеешь рисовать? — вдруг удивилась Мирослава, когда из ее чудища-картины началось вырисовываться даже что-то похожее на пейзаж. Правда, какой-то очень мрачный, но все же красивый.

— Ну, я конечно не художник, — продолжал хрипловатый голос над ее ухом, — но что-то да умею.

Леонель просто не мог признаться ей, что на самом деле весь его блокнот исписан ее портретами. И что иногда он рисует их вместе. Целующихся, обнимающихся или в каких-нибудь других, более непристойных позах. Обычно он писал это карандашом, но и кистью тоже владел.

— Покажешь мне свои рисунки? — вдруг повернулась девушка на него. Если он повернет голову чуть ниже, то с легкостью сможет ее поцеловать.

«Нет» – пронеслось в его голове.

— Посмотрим.

Леонель никогда не говорил подруге о своих чувствах напрямую. Но был уверен – она в курсе. И именно поэтому она держит его во френдзоне. Френдзона. Это слово убивало его изо дня в день. На протяжении десяти лет. Может ли быть кто-то более неудачлив в любви, чем он? Таких он не знал.

А потом вернулась Амели. Она считала, что дала им достаточно времени, чтобы побыть наедине. И когда она вернулась, то увидела их, стоящих в обнимку перед мольбертом. Что-то в голове переклинило. Ей в какой-то момент показалось это таким отвратительным. Она вдруг почувствовала жуткий укол вины перед матерью, Что пустила сюда незнакомцев, так они еще и зажимаются.

Искра полетела в бочку с порохом, и эту реакцию было не остановить. Красная пелена застелила глаза. Амели почувствовала, как задыхается. Это продлилось всего секунду, и никто не заметил ее реакции, но шпионка буквально почувствовала, как умирает от ярости.

— Если вдруг вам нужна комната, то можете взять любую, кроме этой мастерской, — холодно проговорила девушка, ставя стакан с водой на небольшой столик рядом с мольбертом нечаянно громко. Вода немного расплескалась.

Леонель все-таки после этого отодвинулся от подруги. А у Амели сердце колотилось, словно ненормальное. Она чувствовала, как сходит с ума. Чувство предательства выжигало сердце. Она подошла к своему мольберту и стала рисовать. На этот раз просто хаотичные мазки. Ей было все ровно, что она портит картину и закрашивает своего орла. Все ровно.

— Прости, милая Амели, — примирительно вскинул руки мужчина.

— Ты зачем вообще приехал? — голос Амели был словно скрежет ножа по металлу.

— Да я вообще в клуб ехал, просто проезжал мимо и вспомнил, что вы тут рисуете. Решил заскочить, — как-то смущенно произнес мужчина, запуская руку в волосы.

Хозяйка дома смерила его внимательным взглядом. Ему не нужно было ничего говорить – он сам все понял. Поцеловал подругу в щеку напоследок и удалился из мастерской. А у Амели продолжала шуметь кровь в ушах. Казалось бы, чего такого? Просто парень и девушка стоят перед мольбертом, обнявшись. Никакого подтекста. Но разум Амели мыслил нерационально, когда дело касалось матери. Девушке казалось, что они оскверняют это место своими действиями. Если бы ей сказали «они же просто обнимались», у нее не нашлось бы ответа. Благо, никто спорить не стал, и подруги просто замолчали на ближайшие полчаса.

Амели, чуть остыв, решилась заговорить первой:

— Он тебе нравится?

Возможно, она спрашивала это из чувства любопытства, или это было полезно для дела, а может, все одновременно. В любом случае, она считала, что любая информация может быть полезна.

Шпионка смотрела на девушку украдкой, пока та рисовала. Она заметила, как та тихо вздохнула. Словно сама давно задается этим вопросом, но никогда не может дать на него ответ.

— Все сложно, — когда подруга замолчала, Амели уже думала, что та не продолжит, но спустя какое-то время она вновь заговорила, — знаешь, просто всю жизнь Леонель был просто тощим сыном приемной семьи. Другом. Ну никак не парнем. Такие как он вообще не в моей вкусе. И вот, столько лет мы играли вместе в LEGO, а потом он вдруг повзрослел. Когда из своей школы выпустился Герман, то Леонель вдруг стал постоянно с ним. Я сначала вообще не понимала, чем они там занимаются. Лео стал отдаляться, я даже первое время ревновала его к Герману, ну как друга, понимаешь? А потом он стал круче. Накачанее, красивее, харизматичнее, увереннее. Это был не тот мелкий Лео, которого я знала. Точнее, тот, но какая-то его улучшенная версия. И вот последние два года я не знаю, что и чувствовать к нему.

Мирослава говорила это как что-то сокровенное. Какую-то тайну, которую до этого знала только она. Хотя это действительно так и было. Она никогда не делилась этим ни с кем. С братом такое обсуждать ей было некомфортно, а Леонелю она такое точно не расскажет. Ей не хотелось рушить тот уровень отношений, который у них есть сейчас. Как такое вообще назвать? Друзья с привилегиями?

— И с одной стороны его отношение ко мне никак не поменялось. Он все также шутит надо мной, обнимает, целует в щеку. Так было всегда, сколько я себя помню. И если в детстве я знала о том, что нравлюсь ему и ничего с этим не делала, то когда он повзрослел, видимо, его чувства ко мне угасли. Скорее всего, он понял, что между нами ничего не может быть и я для него как сестра, — девушка ненадолго замолчала, — А с другой стороны что-то словно поменялось во мне. Возможно, это просто часть взросления. Мне кажется, это просто реакция на красивого и обаятельного парня. На любого другого такого же я бы отреагировала точно также. С симпатией.

— А ты общалась с другими красивыми и обаятельными парнями? — уголок губ Амели чуть приподнялся.

— Ну, точно такими же нет, — закатила глаза подруга.

Амели только усмехнулась. Она не стала объяснять подруге, что такая дружба как у них – совершенно не дружба. Вместо этого она предложила:

— Поехали сегодня вечером в клуб Мантикоры?

Кисточка в руке Мирославы замерла. Она подняла глаза на хитрую подругу. Для нее всегда ослушаться брата было чем-то страшным. Когда Амели говорила об этом у нее дома несколько дней назад, когда они все вместе играли на фортепиано, она даже не восприняла это всерьез. Девушка всегда жила с мыслью, что никогда туда не попадет. Потому что Герман никогда не позволит. Но ей всегда этого хотелось. Веселья, громкой музыки и толпы народа. Но она вынуждена была сидеть дома в целях безопасности.

— Амели... я не могу, — начала Мира, откладывая кисть, — Герман будет очень сердиться. Я не люблю, когда он сердится. И Леонелю не понравится.

— Германа я беру на себя, а Леонель уж явно больше десяти секунд на тебя злиться не будет — сразу сказала девушка и, обойдя мольберт, подошла к подруге — Мирослава, ты хочешь или нет? Разве тебе нравится каждый день сидеть дома и выбираться, только если я зову тебя в гости или на шопинг? Это твоя жизнь, а не его. Тебе не кажется, что его забота доходит до фанатизма?

Каждое слово било в точку. Мира все понимала. И Амели знала, что бьет прямо в сердце. На это и был расчет.

— Мирослава, мы с тобой обе понимаем, что он просто боится терять контроль. А контролировать тебя в клубе, где царит хаос, так ему параллельно еще нужно работать очень трудно. Ты не можешь всю жизнь сидеть в четырех стенах просто, потому что ему надо все контролировать. Ты должна жить, а не существовать.

Мира молчала. Она все понимала. И, в конце концов, у шпионки получилось ее убедить.

***

Амели

Чуть позже

Мы выглядели, словно с обложки VOGUE. На мне – огненно красное платье-мини, откровенно оголяющее стройные ноги. Расклешенные рукава наполовину скрывали кисти. Яркий макияж подчеркивал опасные карие глаза. Сегодня мои волосы собраны в тугой высокий хвост, оголяя шею и декольте, подчеркивая острую линию скулы. На ногах острые шпильки, которые при желании могут проткнуть кому-то глаз. О том, что под платьем у меня на ремешке закреплен нож никто не знает.

Мирослава надела черное платье с оголенным плечом. Поверх длинного рукава у нее был массивный золотой браслет. Платье очень красиво облегало ее бедра и открывало одну ногу. Черные, как смоль волосы уложены назад, подчеркивая такие же акцентные золотые серьги у нее в ушах. На ногах обычные черные шпильки с узким носом. На губах яркая темно-красная помада.

Несмотря на внешнюю красоту, в глазах девушки была неуверенность. Она боялась. Это было видно. Я успокаивающе улыбнулась ей. Она мне в ответ.

Клуб «Мантикора» освещал улицу практически полностью. Яркая вывеска и огромный силуэт Мантикоры висел прямо над входом. Здесь три этажа. На первом располагается самое веселье – танцпол и бар и комнаты видеонаблюдения. Тут люди отрываются по полной – пьют, танцуют и некоторые употребляют. Второй этаж более закрытый – он уже для VIP-гостей. Тут можно снять приватные танцы (но без интима), а также здесь есть VIP-залы, а к ним прикреплены небольшая кухня и бар. Также там находятся кабинеты администрации и комната отдыха персонала. Сюда можно попасть только через специальные ключ-карты, которые выдают дорогим гостям или постоянникам. И не за дешево. А вот третий этаж – это полностью закрытая зона. Сюда попадают с отдельной одноразовой ключ-картой, которая каждый раз выдается администратором. Все потому что именно там можно уединиться с девочками или мальчиками для плотских утех.

Мы не пошли к главному входу, где стояла небольшая очередь. Мы пошли к VIP-входу. Не то, чтобы я была сильно удивлена тому факту, что вышибала меня узнал, но это приятно воспринялось моей гордостью. Значит, меня знают не только по имени, но и мое лицо тоже известно в Мантикоре?

— Мисс О'Хара, — кивнул он мне, а после перевел взгляд на подругу за моей спиной, — мисс Гарретт.

— Пропусти нас, — почти приказала я.

Лицо мужчины оставалось ровным. Он не сдвинулся ни на миллиметр.

— Мисс О'Хара, я могу пропустить вас, но на мисс Гарретт у меня строгий запрет. Ее брат запретил мне впускать ее в клуб, если нахождение за его пределами не угрожает ее безопасности.

Я видела, как Мирослава побледнела. Она посмотрела на меня со словами «ну я же говорила», но это был не конец. Я ожидала подобного.

— Как тебя зовут?

— Орен, мисс.

— Орен, я не хочу показаться грубой или высокомерной, но я очень не люблю, когда мои планы срываются. А сегодня в моих планах было повеселиться в клубе моего отца. И мой отец не любит, когда мне что-то не нравится, понимаешь?

— Я все понимаю, мисс О'Хара, но у меня приказ. Если я его ослушаюсь, меня пристрелят.

— А если я пообещаю, что ты будешь в порядке?

— Не стоит разбрасываться обещаниями, которые не можешь контролировать, — бесшумно появился Герман прямо за спиной Омана. Клянусь, я не услышала, как он подошел.

А вот и гвоздь программы.

Его голос был без укора или издевки. Только непоколебимое спокойствие. Его руки лежат в карманах. Сам он в одной рубашке и жилетке с брюками. Пиджака нет. Внимательные глаза скользят по мне, оценивают. Затем переходят к сестре. Казалось, его должно было разозлить ее появление, но возможно, при мне он сдерживался. Во всяком случае, он лишь улыбнулся и сказал:

— Оман, сегодня я сделаю девушкам подарок. Но если они еще раз придут, то не впускай их. Обеих.

— Есть, сэр.

Оман отошел в сторону, пропуская нас к Герману. Тот вытянул локоть, предлагая его мне. Я охотно приняла, а свой подставила Мирославе. Она, кажется, дрожала. Но на губах была счастливая улыбка. Это почему-то согрело мне душу.

В какой-то момент я подумала, что Герман похож на принца. Сдержанный, воспитанный и дьявольски красивый. И пахнет от него как обычно сумасводяще.

— И что же вас сюда привело? — зазвучал бархатный голос в темном коридоре, через который проводят VIP-гостей прямиком на второй этаж. Тут отличная звукоизоляция и я вообще не слышала звуков танцпола.

Мы куда-то свернули. Я уж думала ответить, но за меня ответила Мирослава неожиданно смелым голосом:

— Мне надоело сидеть в четырех стенах. Ты не можешь меня держать всю жизнь взаперти.

— И поэтому из всех интересных мест города ты решила выбрать этот грязный клуб?

Герман посмотрел на сестру через меня, но та отвечать на его взгляд не собиралась. Я чувствовала, как ее рука на моей сжалась сильнее. Она молчала, и когда я поняла, что ей нечего ответить, сказала за нее:

— Запретный плод всегда сладок.

Мужчина посмотрел на меня с укором. Конечно, он понял, что это я ее надоумила. Но меня он ругать не станет. Не по чину.

Когда мы оказались в самом конце коридора, то Герман медленно открыл черную дверь. Внутри был приглушенный свет. Оттуда повеяло холодом, словно кто-то включил кондиционер на полную.

— Леонель, я тебе подарок привел. Принимай.

Первой вошла Мирослава. Из глубины комнаты я услышала:

— Мира-а-а! А ну пошли все вон, тут моя Мира пришла!

Голос Леонеля был пьяным. Я не видела его, но представила, как он расплылся в улыбке и раскинул руки, принимая в свои объятия девушку. Мирослава удивленно обернулась на брата. Когда я хотела войти за ней, то Герман остановил меня за локоть и шепнул:

— А нам с тобой не сюда.

Я заинтересованно посмотрела на него. Сделала шаг в сторону и из комнаты стали выходить полуголые девушки. Они смотрели вниз, не осмеливаясь поднять глаз. Я заметила, что Герман не провожал их взглядом. Наоборот, все его внимание приковано ко мне.

И когда все вышли, Гарретт прикрыл дверь. Его рука только сейчас отпустила мой локоть.

— Идем, — кивнул он мне, направляясь в противоположную сторону.

— Ты уверен, что с Мирославой все будет в порядке? — спросила я в тишине коридора, стуча каблуками о мраморный пол. Стены здесь белые. Очень в стиле Мантикоры.

— Единственный человек, которому способен навредить пьяный Леонель – это он сам. Во всяком случае, ты же не думала, что я пущу вас на танцпол?

Вот именно, что я и не думала об этом. С самого начала я и рассчитывала на то, что за нами придет Герман. А уже теперь я отталкиваюсь от ситуации.

Мы стали подниматься по лестнице. Все двери он открывал золотистой ключ-картой с изображением Мантикоры. Уже через минуту мы подходили к очередной черной двери. Около нее мужчина замер. Я вопросительно посмотрела на него, а затем услышала за дверью какой-то шорох. Герман приложил палец к губам, показывая «тихо».

Даже я немного напряглась. Мужчина показал мне жестом отойти в сторону, на всякий случай. Именно это я и сделала. Герман стал медленно – очень медленно – открывать дверь. А потом замер, глядя в щель. И плавно открыл дверь полностью. Мне открылась картина: полуголая девушка со светлыми волосами в одних белых брюках на кожаном диване, а сверху нее темнокожий мужчина. Они целуются, не более. Я не могла прочитать эмоции на лице Гарретта. Он был спокоен, как слон.

Мне вдруг стало необычайно весело. Мало того, что мы с Мирославой приехали и попортили его планы, так еще и какие-то два безумца залезли в кабинет начальника и решили тут перепихнуться. Я прикрыла рот, чтобы не рассмеяться.

Герман внимательно смотрел на парочку. Видимо, ждал, пока нас заметят. Девушка первая нас увидела: закричала и оттолкнула мужчину. Тот, увидев нас, буквально отлетел от девушки. На его лице был натуральный страх. Как и на лице девушки, которая сейчас прикрывала грудь своей блузкой – слава Богу, на ней были штаны.

— Мистер Гарретт... — голос мужчины дрожал, но когда он заметил еще и меня, то совсем побледнел, несмотря на свой темный цвет кожи, — мисс О'Хара...

Девушка, пропищав извинения, вылетела из кабинета словно муха. Мужчина, уперев глаза в пол, ждал удара или хотя бы крика. Но Герман лишь кивнул ему убираться вон из кабинета. После этого зашел вглубь комнаты, взял рацию и приказал строгим, жестким голосом.

— Диего Гарсия задержать и бросить в подвал. Его подружку – низкую, кареглазую блондинку в белых брюках и возможно в белой блузке, а возможно и без нее – бросить в отдельную от него комнату. Упустите – расчленю каждого, — Герман обвел взглядом свой кабинет и скривился, — и химчистку мне в кабинет.

Все, что я успела рассмотреть – огромное панорамное окно прямиком на танцпол. Вероятнее всего, он зеркальное – то есть тот, кто находится в кабинете видит все, а те, кто на танцполе – ничего. Еще тут также отличная шумоизоляция – ничего, кроме шороха нашей одежды не слышно.

Шум рации оборвался и Герман вышел из кабинета и закрыл его. Встал прямо напротив меня.

— Я прошу прощения за этот инцидент.

— И часто у тебя такое? — все еще веселым голосом говорила я.

— Честно? Впервые, — сказал он мне в глаза, а после развернулся и двинулся дальше по коридору, — пойдем.

— Куда на этот раз? — все-таки спросила я.

Герман обернулся на меня, не прекращая идти. Его лицо сделалось каким-то внимательным, но в то же время мягким:

— Ты же не думаешь, что я позволю тебе сидеть в том грязном кабинете?

Я улыбнулась. Герман толкнул дверь, которую предварительно открыл картой, пропуская меня на темную лестничную площадку. Здесь вообще не было света, хоть глаз выколи. Обычный человек достал бы фонарик и стал бы освещать себе дорогу, но хозяин клуба был не из таких. Он знал здесь каждый угол. Поэтому, когда он двинулся наверх, то сказал:

— Тут еще не успели починить проводку, так что советую взять меня за руку. Падать с лестницы больно.

В темноте его голос казался глубже. Глаза, постепенно привыкавшие к темноте, смогли разглядеть его силуэт. И протянутую назад руку. Я медлила, думая, как лучше поступить.

— Я сама, — сказала я, но через пару ступеней специально взяла его за руку.

Его рука была сухой и теплой. Но не жесткой. Приятной. Я не видела его лица, но готова поставить все, что у меня есть – он довольно улыбнулся. Крепче меня сжал и продолжил вести в темноте.

А потом я споткнулась. Специально. Но ему об этом знать не стоит. Из моего горла вырвалось звонкое «ой», а в следующую секунду он уже перехватывал меня за талию, помогая держаться на ногах. Чтобы удержать равновесие, я вцепилась в его плечо, пока вторая рука была в его руке. В темноте я плохо видела его лицо, но чувствовала – оно в опасной близости. Я ощутила, как он незаметно выдохнул. А меня вдруг окутал аромат его парфюма. Почему-то только сейчас я поняла, чем он пахнет: лимон, бергамот и корица. Вот чем он пахнет.

Но это мгновение продлилось не долго. Он тут же выпустил меня из рук, немного задержавшись на талии, и повел выше. Спустя несколько ступеней мы вышли уже в освещенный коридор. Но мою руку Герман выпустил только когда мы подошли к очередной черной двери. Конкретно эта закрыта на ключ.

Герман пропустил меня в помещение, в котором пахло химией. Подозреваю, просто недавно тут проводили уборку. Я огляделась.

Тут так же, как и в предыдущем кабинете были стол, стул, стеллажи из темного дерева. Мини бар и кожаный диван стояли прямо под окном на темную улицу. Стены покрашены в темно-зеленый. На стеллаже стояли какие-то папки. Но вот что привлекло мое внимание – это шахматный стол слева от двери. Фигуры на нем уже расставлены.

— Это кабинет Леонеля. Но он им практически не пользуется, так как он слишком далеко от моего. Поэтому он предпочитает просто сидеть у меня.

Я посмотрела на Германа. Он закрыл за собой дверь и присел на край стола. Я, оглядев его с ног до головы, вдруг сказала:

— Сыграешь со мной в шахматы?

Я даже не стала спрашивать, умеет ли он. Потому что знала: умеет. По шахматам в Глубине у нас проходили отдельные уроки. Нас учили думать на десять шагов вперед. И я всегда была лучшей на экзаменах по шахматам. Вот только сейчас стоял вопрос: обыграть его, чтобы у него после игры оставались вопросы или поддаться, делая из себя невинную овечку?

Герман уступил мне белые фигуры и сам сел играть за черных. Я сходила первой пешкой на d4. Он ответил пешкой на d5.

— Ты сегодня сказал, что запретишь нам обеим с Мирославой вход в твой клуб. Почему мне тоже? — конь на f3.

— Тебе здесь делать нечего, — пешка на e6.

— С чего ты решил, что можешь решать за меня, что и как мне делать? — отчасти меня это возмущало. Даже отец мне не мог указывать. Слон на f4.

Герман молча переставил коня на f6. Его глаза какое-то время смотрели на меня. возможно мой тон был слишком резким, но я не жалела. Поставила пешку на e3.

В воздухе вдруг появилось какое-то напряжение, совершенно не связанное с игрой. Еще этот его запах. Я почему-то вдруг почувствовала себя в ловушке. Так захотелось вдруг убежать. Скрыться. Но я осталась сидеть.

— В моем клубе ты под моей ответственностью. И если с тобой что-то случиться, то мне не сносить головы, — в его голосе сквозила какая-то полуправда. Я чувствовала это. И нет, его лицо до сих пор нечитаемое, но этот аргумент меня не убедил.

Герман ставит слона на e7. Я молчу. Обдумываю ход. Заодно и его слова. Ставлю слона на d3. Воздух искрит, но никак не от напряженной игры.

— Значит, ты все-таки боишься отца.

Я замечаю, как его плечи на секунду напрягаются, но затем он прячет это за маской сосредоточенности. Он ставит коня на c6. Я отвечаю пешкой на c3. Он мотает головой.

— Это не так.

Он перемещает слона на d6. Я начинаю раздражаться оттого, что не могу прочитать его, как делаю это с другими. С другими проще, так почему же ты такой сложный, Герман Гарретт?

— А как же? — вскидываю я бровь и смотрю на него, пока ставлю слона на g3.

В ответ он делает короткую рокировку. Мой конь на e5. Его конь на e4. Мой конь на d2. Когда я думаю, что он не ответит, он вдруг выдает то, что заставляет все мое нутро замереть, а потом начать ликовать.

— Потому что ты мне мешаешь своим присутствием, — с этими словами он переставляет своего коня на g3, забирая моего слона.

— Как же? — я скрываю довольную улыбку. Мой слон забирает пешку на h7, — шах.

— Потому что я итак вечно думаю о тебе, а если ты будешь настолько рядом, то я просто не смогу нормально работать, — его король забирает моего слона. Потом смотрит на меня, но я намеренно избегаю его взгляда.

Вот значит как. Я не могу быть точно уверена в том, что вся моя радость исключительно из-за того, что все идет по плану. Где-то в глубине души мне приятно, что он думает обо мне. Что я не даю ему покоя. И теперь он сам мне в этом признался.

Моя пешка идет на h5 и съедает черного коня.

— Шах.

Его король идет на g8. Мой ферзь идет на h5. Его конь на e5 и съедает моего коня. И вот тут я поднимаю на него взгляд.

Это глупый ход. Он буквально позволяет мне сделать шах и мат. Это была бы просто глупой ошибкой какого-нибудь средненького игрока, но не Германа. Не лучшего ученика школы воинов Мантикоры. У них там к шахматам более строгий подход, потому что это буквально уроки тактики. И, насколько я знаю, Герман тоже всегда был лучшим в шахматах. Но сейчас он делает вид, что просто жадный до фигур игрок.

Я ставлю ферзя на h7.

— Шах и мат, — спокойно говорю я, но удовольствия от победы не получаю.

Первая протягиваю ему руку для рукопожатия. Почему то внутри все ликование от его последних слов заглушено этой незаслуженной победой. Ненавижу, когда мне поддаются.

— Больше так не делай, — вдруг серьезно сказала я.

— Что конкретно?

— Не поддавайся мне.

Герман расплылся в улыбке. Понял, что его раскрыли. Но тем не менее, его это ничуть не смутило. Его лицо так и говорило «ну я же джентльмен».