АМЕЛИ | 18+

«Тут Дьявол с Богом борется, а поле битвы – сердца людей» - Федор Михайлович Достоевский

Из гостиной доносились приглушенные звуки. Самый яркий из них – голос Миры. Она с кем-то возбужденно спорила или просто рассказывала какую-то историю. На мое лицо невольно поползла улыбка. В этом доме было так тепло, и я совсем не про температуру воздуха.

Меня вдруг выкинуло в прошлое, в то время, когда мама была жива. Утром, когда я только проснулась, я спускалась по лестнице и уже слышала голоса на кухне. Самым громким всегда был мамин. Звонкий, веселый, он эхом отдавался в моей голове. Интересно, отец помнит мамин голос? Хотя, нет, я не хочу знать.

В такие моменты, когда я слышала мамин голос, я бежала скорее на кухню. В это время она готовила завтрак – за плиту она не пускала никого и отцу запретила нанимать кухарку. Обычно это было что-то типа блинов или сырников. Мама была сладкоежкой, так что завтрак был с кучей сахара и такими же сладкими топпингами. Но я уплетала за обе щеки. Сейчас же, после Глубины, где был сбалансированный рацион с минимальным количеством сахара, я утратила страсть к такому. Но все бы отдала за еще один завтрак с мамой и пусть он будет хоть с целым вагоном глюкозы.

Я обычно забегала на кухню и тут же обнимала маму. Вдыхала ее запах. От нее обычно пахло ванилином. Она целовала меня в макушку и садила за стол, где уже, чаще всего, сидел Данил. Отец к нам редко присоединялся, у него работа. И хоть мне было немного тоскливо проводить завтраки без отца, но на ужинах он чаще всего был. Сейчас я понимаю, почему завтраки мне нравились всегда больше ужинов.

Я задумалась: а как проходили завтраки у этой семьи? Что у них было до того, как их с родителями разделили? Герман с Мирославой вместе ели или нет? Как выглядели их родители? Любили ли они друг друга?

На мне была коричневая юбка чуть выше колена и черная кружевная кофточка. На ногах замшевые сапоги на каблуке. Волосы собраны сегодня в пучок. Я хотела выглядеть как истинная пианистка сегодня.

Я бесшумно прислонилась к арке, ведущей в гостиную. Прямо передо мной боком ко мне сидел Герман за фортепиано. Он заметил меня сразу. Но до этого я все же успела заметить на его лице безмятежную улыбку, обращенную в сторону Мирославы и Леонеля. Девушка продолжала что-то восторженно рассказывать, но Герман смотрел уже на меня.

На нем была обычная белая рубашка, расстегнутая наполовину. Галстук свободно висел на шее развязанный. Волосы растрепаны, словно кто-то запустил туда руку. Но в этом не было уродства, нет, наоборот, этот хаос шел ему. Этому вечно сдержанному и контролирующему мужчине можно было расслабиться исключительно дома, в семейном кругу. Можно было отпустить все тревоги и просто быть собой. Я это чувствовала. В его улыбке, в его взгляде.

— Амели-и-и, — вдруг с улыбкой встал Леонель, который, в отличие от Мирославы, проследил за взглядом Германа.

На нем, в отличии от Германа, была обычная белая футболка и бежевые брюки. Скорее всего, футболка должна была быть заправлена в брюки, но он выбилась. Его густые блондинистые волосы сейчас тоже были взъерошены. Подозреваю, это имеет какую-то связь с внешним видом его лучшего друга.

Девушка тут же замолчала и перевела взгляд на меня. Удивление сменилось радостью. Она тут же вскочила со своего места и обняла меня. Крепко и все также возбужденно.

— Амели, ты пришла!

На девушке сейчас были обычные широкие голубые штаны и белая футболка с котиками. Это выглядело настолько по-домашнему мило, что я даже почувствовала себя не в своей тарелке. У нас дома такого никогда не было после смерти мамы. У нас дома никогда не было атмосферы дома.

— Всем привет, — с улыбкой я обвела всех взглядом. Герман тоже встал, чтобы поприветствовать меня, — мне сказали, тут учат играть на пианино?

Я посмотрела на Гарретта. На его лице была легкая вежливая улыбка.

— О, это к Герману. Он у нас главный музыкант в семье, — с лукавой улыбкой протянул Леонель.

— Лео, не прибедняйся, все мы знаем, как прекрасно ты поешь. Особенно в душе, — не остался в долгу командир.

— Ты что-то имеешь против моего прекрасного вокала?

— Абсолютно ничего. Просто я считаю, что моя грешная душа не достойна слушать такие райские звуки, так что я бы предпочел, чтобы ты пел в паре километров от меня.

— Идиоты, — закатила глаза Мирослава и, приобняв меня за плечи, повела в сторону кухни, — Амели, ты кофе будешь? Или чай, может?

Мирослава налила мне и себе по чашке кофе, в то время как мужчины остались в гостиной. Я слышала, как оттуда доносились звуки случайных клавиш – кажется, Леонель пробовал играть на инструменте. Герман его как-то поправлял, но получалось скверно.

— И часто вы так собираетесь? — спросила я, отпивая кофе.

— На самом деле нет, — с грустью ответила девушка, — они постоянно в работе. Чаще всего в клубе. А мне туда вход воспрещен.

— Почему?

— Ребята считают, что это место для меня опасно и мне там делать нечего. Что там один блуд и наркотики, — поджала девушка губы.

Вот как? Интересно.

— Значит, Герман – опекающий брат? Я думала ты сама по себе.

— Я бы сказала «Гиперопекающий». Когда дело касается моей безопасности, он с катушек слетает. Сомневаюсь, что он пустит меня еще хоть на один прием после того, что произошло.

Она говорит о нападении.

— Значит, до этого он тебя никуда не пускал?

— Герман вернулся два года назад. Мне тогда было шестнадцать. Я еще училась в школе, так что он мне постоянно твердил, что моя главная задача – учиться, а мир мафии меня не касается, — девушка закатила глаза, — я в него и не лезу. Но на всякие вечеринки я бы хотела ходить. А он запрещал. Но недавно мне исполнилось восемнадцать, и я смогла его уломать на прием в твою честь.

— А Леонель? Разве с ним ты не можешь никуда ходить?

— Лео чаще всего помогает Герману. А если не помогает, то кутит в клубе, в который мне нельзя.

Я видела, что девушку данный факт расстраивал. И я не могла не ухватиться за эту возможность.

— Обещаю, как-нибудь я тебя свожу куда-нибудь. Со мной тебе можно везде.

— Амели, Герман все еще мой опекун и он не разрешит...

Я наклонилась ближе к девушке с заговорческой улыбкой.

— Разве я говорила, что мы будем его спрашивать?

Девушка покосилась в сторону гостиной. Оттуда до сих пор доносились звуки фортепиано. А потом улыбнулась мне и протянула руку.

— По рукам.

Мы пожали друг другу руки и двинулись в сторону гостиной. Как и ожидалось, Леонель сидел за инструментом и невпопад нажимал на клавиши, пока Герман, как строгий учитель, стоял сзади и наблюдал. Когда светловолосый друг вновь нажал не на ту клавишу, Гарретт отвесил тому ощутимый подзатыльник. Даже у меня затылок заныл от этого звука.

— Ай-й-й... — схватился Леонель за голову.

— Если бы я был твоим учителем по фортепиано, то ты давно остался бы без пальцев. Прекрати баловаться.

— Герман, у тебя просто фортепиано расстроенное, — пытался как-то защититься Лео.

— Леонель, после тебя оно в лучшем случае в депрессию впадет. На его месте я бы вообще повесился после такого пианиста.

Они продолжали обмениваться колкостями, пока мы с Мирой упали на мягкие диваны, наблюдая за ними.

— Если меня ждет та же участь при обучении, то я, пожалуй, откажусь от урока.

Герман посмотрел на меня. Его уголки губ дрогнули в улыбке, но он тут же ее спрятал, выгоняя Леонеля со скамьи.

— Я думаю, ты способнее Леонеля и мне не придется прибегать к радикальным мерам, — он кивнул на лучшего друга.

— Ты охренел, Гарретт! — возмущенно вскинул руками Леонель, после чего Мирослава звонко рассмеялась.

Я улыбнулась и села на место предыдущего горе-пианиста. Леонель в это время занял мое место рядом с Мирославой. Он сложил руки на груди, затравленно смотря на лучшего друга.

— Ближе к инструменту, — я почувствовала легкое прикосновение к своей пояснице, как он подталкивает меня вперед, — чтобы тебе было легче дотягиваться до педали.

Я послушно села на край скамьи. Он стоял прямо за моей спиной. Я чувствовала его аромат, невольно дыша глубже. Герман поставил свою руку на клавиши и стал поочередно нажимать на них: До, Ре, Ми, Фа, Соль, Ля, Си, До.

— Кисть округлая, будто ты держишь мяч, — раздался его тихий голос над ухом, — запястье на уровне предплечья. Локти не ходят, — он нажал на До, — нота До всегда находится слева от двух черных клавиш. Давай.

Он убрал свою кисть, позволив моей лечь на клавиши. Я сделала все, как он сказал. Прошлась по нотам. До, Ре, Ми, Фа, Соль, Ля, Си, До. Я спиной чувствовала его тепло. Он не касался меня, но я чувствовала его дыхание затылком. Внутри снова что-то зашевелилось.

— Нажми на Фа.

Я посчитала клавишу по счету начиная от До и нажала. Рука Германа опустилась на ту же клавишу, а воздух над ухом завибрировал:

— Чтобы было проще – нота Фа находится слева от группы из трех черных клавиш, — он поочередно нажал на все три, — теперь попробуй то же самое, только левой.

Я выполнила его задание. Я амбидекстр и в Глубине чем только меня не заставляли заниматься левой рукой.

— Умница.

От его голоса по телу прошлись мурашки. Что это со мной?

— А меня ты не хвалил, — обиженно заметил Леонель, который уже лежал на коленях у Мирославы.

— Потому что Амели – способная ученица, в отличии от тебя, — спокойно сказал Герман за моей спиной.

— Мирослава, почему ты молчишь? Твоего друга оскорбляют! — словно ребенок отозвался Леонель.

Мирослава улыбнулась и укоризненно посмотрела на брата.

— Герман, ты совершенно ничего не понимаешь в искусстве.

— Слышал? Понял, да? — посмотрел Леонель на нас сверху вниз.

Герман только головой покачал и попросил меня играть До мажор по очереди двумя руками. Это я и сделала. И пока Герман не убедился в том, что я готова двигаться дальше, я играла. Но затем он вдруг чуть ближе прижался ко мне. Теперь я спиной чувствовала ткань его рубашки. Лицо стало ближе к моему. Его щека практически прикоснулась к моей. Я смогла услышать еле слышный запах виски. Он пил?

— Теперь попробуем мелодию.

Заиграла знакомая мелодия. Я сразу узнала колыбельную «Twinkle, Twinkle, Little Star». Она была знакомой и даже возможно, что мама пела мне ее в детстве. Вот только я об этом не помню.

— Герман, ты серьезно? Хочешь, чтобы мы тут уснули? — вновь раздался недовольный голос Леонеля.

— Было бы славно. Ты во сне хотя бы молчишь.

Леонель резко сел и зло уставился на лучшего друга.

— Я сейчас вообще петь начну! — упер он руки в бока.

— НЕТ! — в голос сказали брат с сестрой.

Я лишь улыбнулась. Они такие милые. Но у меня было ощущение, что я начинаю забываться. Так не должно быть. Я не должна забывать о миссии.

Надо их как-то сплавить и остаться с Германом наедине.

— Мирослава, — вдруг позвала я ее, — будет сильно нагло, если я попрошу тебя о еще одной чашке кофе?

Я откинула все правила приличия. Мне нужно было остаться с ним наедине.

Девушка просияла, словно только и мечтала что-то сделать для меня.

— Конечно, сейчас. Тебе же черный без сахара? — я кивнула.

— Я с тобой. Тоже кофе себе сделаю, — поплелся за девушкой Леонель.

Отлично. Я так и думала, что он пойдет за ней.

Ребята ушли, а мы остались одни. Я задрала голову и посмотрела на Германа. Он возвышался надо мной. Его лицо спокойное, безмятежное. На его гладковыбритом лице красовалась легкая улыбка. Он все понял. Впрочем, не беда.

— Сыграешь мне что-нибудь?

Его улыбка выросла. Я подвинулась и он сел рядом. Пару секунд он смотрел на меня, словно говоря «вроде ты должна была играть мне?».

Медленная и чувственная музыка залила гостиную. Я даже перестала дышать. Черт, задание заданием, а Герман играл словно Бог. Его музыка доставала до сердца и я даже не преувеличиваю. Мой пульс действительно участился. Я заворожено смотрела на него, словно он не просто играл на фортепиано, а парил в небе.

Мне бы хотелось притворяться. Но не получалось. Мои эмоции от музыки были совершенно искренними. Легкий укол вины ощущался где-то в районе живота. Словно я совершаю что-то неправильное. Забавно, что я считаю искренность чем-то неправильным.

Он враг, Амели.

Да. Он враг. И я слишком затягиваю с этим делом. Но по-настоящему важные дела не решаются за пару дней. Особенно если враг слишком опасен. А Герман чертовски опасен. И мне нельзя делать все резко, иначе все полетит к чертям.

Можно же просто убить его? убить их всех.

Мне нельзя разбрасываться такими важными кадрами как Герман. Он полезен, полезнее многих в Мантикоре. Он сильный, но самое главное умный. Единственный, у кого настолько развито критическое мышление. Ему нет равных. И пока мы не найдем ему замену, его нельзя нейтрализовать.

Но это не отменяло того захватывающего чувства у меня в груди, которое щелкает у меня в груди каждый раз, когда я слышу его запах. Что-то внутри ломается. Нет, это не любовь. Даже не влюбленность. Скорее, это какой-то извращенный интерес. Примерно такой же, когда на новый год распаковываешь подарки с желанием, узнать что внутри. Герман для меня закрытая книга. Рядом с ним я чувствую себя безумным ученым.

Он поймал мой взгляд, но играть не прекратил. Он смотрел в мои глаза, возможно в попытке прочитать мои мысли, но у него бы не получилось. Также, как не получается у меня. И он это осознает. Возможно, у него есть какие-то подозрения на мой счет. Возможно, он тоже ведет какую-то свою игру. Тогда мне остается только пытаться обыграть его, потому что он – мой самый сильный соперник после меня самой.

Он облизнул губы, что не укрылось от меня. Заметив мой взгляд, он улыбнулся. Хитро, почти укоризненно. Мне пришлось отвести взгляд на клавиши, по которым Герман скользил пальцами. В какой-то момент мелодия закончилась.

— Красиво. Ты часто играешь?

— Нет. Только когда Мирослава очень просит. Я не могу ей отказать.

Мы снова замолчали, ведя диалог глазами. Именно этот момент он запомнит. Именно этот момент он будет вспоминать перед сном, когда будет колебаться, чтобы написать мне. Именно этот момент будет у него в голове, когда он будет на задании. Я буду у него в голове. Я уже у него в голове.

— Ты рассказал остальным о вчерашнем?

— О чем конкретно? О погоне или о том, что в тот момент рядом была ты? — я молчала. Он сам понял, о чем речь, поэтом продолжил: — все знают. Твой отец с подозрением относится к нашим встречам.

— Тебя это смущает?

— Нисколько.

На моем лице выросла улыбка. То, насколько Герман не уважает моего отца, забавляло. И все же настораживало.

В гостиную зашла Мирослава с чашкой кофе и телефоном.

— Амели, тебе отец звонит.

— Вспомнишь солнце, вот и луч, — с лукавой ухмылкой произнес Герман, пока я брала телефон из рук девушки.

М-да, сюда больше подошла бы версия про говно.

Я вышла из гостиной и направилась в туалет.

— Алло?

— Тебя где носит? — стальным тоном спросил отец. Кто-то явно не в духе.

Я покосилась на дверь. Не могут же они подслушивать?

— Я у Гарреттов. А что?

— Какого черта ты там?! — рявкнул отец, — живо домой.

Я опешила. Да что с ним? утром не хватило взбучки?

— Дорогой отец, мне кажется, что в свои двадцать я сама вправе решать, где находиться.

Я не могла ругаться с ним, потому что не исключала факт быть обнаруженной. Если кто-то услышит, как я действительно разговариваю с отцом, то у этого человека могут возникнуть вопросы.

— Амели, лучше не беси меня. Или ты едешь домой, или я сравняю их дом с землей, а его жителей просто расстреляю. Хотя нет, я отдам их на растерзание Карле.

От упоминания ее имени у меня пошли мурашки по телу. Я знала, что он блефует. Но в этот момент мне так хотелось заехать ему по роже, что я просто скинула и вышла из туалета.

Ребята были в гостиной и о чем-то вновь спорили.

— Мне пора домой. Спасибо за теплый прием.

Мирослава обняла меня на прощание, Леонель просто улыбнулся, а Герман проводил до ворот. Прежде чем я села в машину, он сказал:

— Я буду ждать нашей следующей встречи.

Я замерла на секунду. Не врет ли? Но это я понять не смогла. Лишь улыбнулась и села в машину.

Когда я вошла в кабинет к отцу, то предусмотрительно закрыла дверь, зная, что сейчас будет мясо.

— Как погостила? — спросил отец, отнимая взгляд от бумаг.

— Просто прекрасно, — саркастически улыбнулась я, садясь в кресло.

Отец сложил руки в замок и уставился на меня. Под его взглядом не каждый мог устоять. Взгляд босса мафиозной империи. Этим взглядом он мог пригвоздить любого к полу, заставить плакать или просто чувствовать себя некомфортно. Но я давно к нему привыкла. Вопрос в том – привык ли он к моему взгляду?

Он ждал от меня слов, но я молчала.

— Молчишь? — сдался он, — ладно, тогда я сам спрошу. Что у тебя с Гарреттом?

Я лишь хмыкнула. Во мне нарастала та самая агрессия.

— Ты про что конкретно?

— Ты теперь с ним в одной лодке? Может, мне вас двоих убить?

Я расхохоталась. Нет, серьезно, я смешнее высказываний не слышала. У меня было такое ощущение, что отцу просто нравится получать от меня порцию унижений. Иначе я не могу объяснить его самонадеянность, с которой он постоянно пытается показать свою власть надо мной.

— Убить? Так чего же ты ждешь? Давай, я вся твоя, — я раскинула руки, давая ему понять, что даже не буду сопротивляться.

— Не паясничай, — прорычал отец, хлопнув по столу.

— А то что, папочка? Убьешь? С каких это пор мы с тобой поменялись ролями?

Я, кажется, начинаю понимать причины его поведения. И видимо, он не воспринимает меня всерьез.

Отец начинает меня подозревать в предательстве. И с каждым разом находит все больше подтверждений этому. Вот и бесится. А эта ситуация с русскими его напрягает еще больше. Потому что он знает, что если я захочу его предать – ему конец. Он сам создал монстра, против которого нет оружия.

— Знаешь, мне надоело твое неуважение, — я встала с места и с удовольствием заметила, как на миллисекунду в глазах отца промелькнул страх.

Он встал за мной, кажется, готовый защищаться. О, да, он меня боится.

Я медленно подошла к нему. Он был собран и серьезен.

— Томас, если ты хочешь, чтобы я нашла для тебя предателя, то тебе стоит мне доверять. И перестать мешать.

— Ты слишком долго возишься с Гарреттом.

— К такому как он нужен аккуратный подход. Ты же не побежишь на медведя с ножом. Ты будешь его караулить, расставлять капканы. И только когда он максимально потеряет бдительность, ты нанесешь удар. Тем более у меня приказ оставить его в живых, потому что он – ценный ресурс.

Отец молчал. Я положила руку ему на плечо и чуть сжала, словно в жесте поддержки. Ласково улыбнулась. А затем всадила ему нож, который достала из сапога пару мгновений назад, наполовину в живот. Его глаза расширились, он хрипло выдохнул и медленно опустил голову на нож, торчащий из его брюха.

— Это мое последнее предупреждение, больше я с тобой цацкаться не намерена. Ты систематически не выполняешь условия договора, так что я имею право убить тебя. Сегодня я этого не сделаю, но еще одна такая выходка и ты перестанешь дышать, ясно?

И тут я в его глазах увидела осознание. За эти два года, что я его не трогала, он не видел во мне реальную опасность. Мы ругались, я на него кричала и максимум, что я могла – просто ударить. Но я никогда не по-настоящему не покушалась на него с того момента. И, видимо, он действительно перестал воспринимать меня всерьез.

Он все смотрел на нож в моей руке. Я специально выбрала такую траекторию, чтобы не задеть никакие органы, но достаточно припугнуть его. И, судя по всему, у меня получилось.

Я не спешила выдирать нож из его тела. Пусть будет там.

— Я позвоню Данилу.

Когда я набрала дядю, тот ответил уставшим голосом:

— Что опять случилось?

— У нас тут бытовая поножовщина. Приедешь?

Данил ворчал, но все же приехал.