АМЕЛИ | 18+

«Боль неизбежна. Страдание - выбор каждого» - Харуки Мураками

Я рисовала. Хаотичные мазки ложились на холст, составляя непонятную бессмысленную композицию. Пятнадцать минут назад я разговаривала с отцом, и разговор вышел не самым приятным. Мои руки все еще трясло от гнева, а сердце бешено стучало. В такие моменты я даже начинала скучать по транквилизаторам Карлы.

Дело в том, что чуть больше недели назад, пока отец был в отъезде, я допросила того русского, которого заперла в туалете. Томас засунул его в камеру в Глубине, так еще и как назло в моем корпусе. Видимо, думал, что я побоюсь туда ехать. Но он плохо меня знает, если так думает.

Я ненавижу Глубину. Настолько, насколько можно ее ненавидеть. Это место подарило мне кучу «незабываемых» воспоминаний, что на всю жизнь у меня отбило желание туда возвращаться.

Но как бы велика не была моя ненависть, я все же туда поехала. Пришлось надеть свой шпионский костюм и показывать клеймо, чтобы доказать, что я та самая восьмая, о которой, как оказалось, слагают легенды. Я солгала, что меня послал босс для допроса русского и, на удивление, мне поверили. Еще одна их фатальная ошибка – верить восьмой.

Но маску я не снимала. Шла по эти выученными наизусть коридорам. Я точно знала, где надо свернуть, где незаметно от глаз Карлы проскользнуть, а где спуститься вниз. Допросная камера встретила меня словно родная. Здесь стояли биометрические замки, но благо я перед вылазкой взломала их базу и вернула свою сетчатку глаза. Не зря же меня учили взламывать любую систему?

Отсканировав сетчатку глаза, я вошла в нужную мне камеру.

— А ты еще кто? — смотрел на меня бледный, уставший и исхудалый человек.

— А ты как думаешь?

Мужчина выглядел изможденным. Было видно, что на нем проводили учения допроса для учеников. Его вряд-ли кормили и поили. Он точно не знает, сколько сейчас времени суток. Ему не дают уснуть или отдохнуть. Его никогда не допрашивает один и тот же человек. Я знаю все методы Глубины.

— Ты похожа на смерть.

— Тогда можешь меня так и называть.

Мое лицо закрыто маской, видны лишь глаза. И то сегодня на мне зеленые линзы. Он не должен меня узнать.

В этой комнате не было абсолютно никакой мебели, а свет противно мигал. Мужчина, который за все время допросов не выдал даже собственного имени, просто сидел на полу. Так что просто села напротив него, выстраивая зрительный контакт.

— Давно ты тут?

— Хочешь сказать, ты не знаешь?

Я лишь пожала плечами. Мы долго молчали. Я первая начала:

— Я вот сюда пришла впервые за несколько лет. А все из-за тебя.

Он сощурился. Словно думал, не лгу ли я.

— Сколько сейчас времени?

— Четыре утра, — без колебаний честно ответила я.

Он кивнул, словно так и думал.

— Кстати, я тебе кое-что принесла, — я достала из внутреннего незаметного кармана два бутерброда, упакованные в пищевую пленку, и кинула ему.

Он сначала не поднимал еду, с подозрением смотря на меня.

— Ты мне помогаешь? С чего бы?

— Откровение за откровение? — вдруг я с насмешкой спросила я.

Он медленно взял бутерброды и принюхался.

— Не бойся, не отравлено.

Он все также с подозрением откусил немного. Я под маской улыбнулась.

— Тебя реально девчонка уработала в тот день?

Он перестал жевать. Я заметила, как он еле заметно вздрогнул. Его это задело. Гребаный сексист.

— Об этом говорят все, — легко солгала я, — возможно, это даже дошло и до твоего начальника.

Он не двигался. Лишь медленно проглотил еду. Его лицо выдало все.

— А ты не запомнил, как она выглядит? Может, у нее гора мышц...

— Заткнись.

Его так сильно задело тот факт, что его вырубила девчонка. Это была его слабость. Я видела, как он пытается совладать с собой, но доза снотворного в бутерброде начала давать о себе знать.

— Какого черта?

— Твой босс наверняка разозлился, когда узнал, что ты в плену. Только вот я уверена, что ты – просто расходный материал. И твоя судьба – сдохнуть тут. Прямо сейчас.

— У меня отнимаются конечности.

А вот тут уже не мое снотворное, а его нарушения психики. Он не спал четверо суток – ему не давали заснуть. Если он вырубался или засыпал, то его будили, причем не самым ласковым методом. Его не кормили и не поили. Его водили по разным камерам, и в каждой мигал свет, надоедая глазам. По нескольку раз в день ему очень громко включали сирену. Я рассчитывала на то, что он понемногу начнет сходить с ума.

— Не бойся смерти. Исповедуйся мне.

Он стал отползать от меня в ужасе. О, да, теперь он думает, что я действительно госпожа с косой.

Словно почувствовав напряжение, лампочка заморгала сильнее.

— Зачем вы пришли тогда? — подползала я ближе.

Его глаза слипались, но он не сводил с меня взгляда.

— Это приказ, — тяжело дышал он, — Томас О'Хара разгромил наш склад и мы решили разобраться с ним лично. А тут оказалось, что у него еще и дочь есть.

Отец? Разгромил склад? Я об этом не знаю.

— Продолжай.

Он засыпал.

— Меня отправили за ней. Кто же знал, что она в своей Англии так драться научилась?

И он уснул. Я медлила какое-то время, обдумывая сказанное им. Томас разгромил склад? Какого черта я об этом не знаю? Может ли это быть подставой? Если да, то от кого? Ноа Цинаджинни?

Я одним резким движением достала из кармана клинок и воткнула ему в глотку. Кровь забулькала, а мужчина перестал дышать.

Ни к чему кому-то знать, чему я научилась в «Англии».

Вот так прошел допрос. Отец узнал обо всем только спустя три дня, но ничего мне не сказал. Этот ублюдок ждал, пока я сама начну этот разговор. И вот сегодня я его начала.

Все это время я думала о том, что отец от меня что-то скрывает. Либо его подставили. Я выжидала. Ждала, пока его бдительность спадет, а подходящий момент настанет. Сегодня отец был в отличном расположении духа. Я зашла к нему в кабинет когда он собирался уезжать. Сказала про то, что мне сказал русский.

Он слишком внимательно на меня посмотрел. Словно пытался понять, не блефую ли я. Но по его лицу все было понятно: он в замешательстве. Орал, как бешеный конь. И в конце концов, мне удалось убедиться в том, что кто-то нас подставляет. И что среди нас предатель. Но больше меня взбесила не его реакция, а то, что в предательстве он начал обвинять меня.

Я удивляюсь глупости отца. Иногда он предлагал настолько глупые авантюры, что я пребывала в шоке от того, как он вообще все еще держится во главе. Его самый умный ход – сделать меня своей правой рукой, чтобы я контролировала его действия и направляла в нужное русло, ведь я создана для этого. Но как он вообще справлялся без меня? Иногда мне кажется, что после смерти матери он стал совсем другим. Потерял хватку, мыслит не так широко и гениально. Я не знаю, что он задумал сейчас, но я точно знаю, что в случае чего он сольет меня. Так что мне нужно иметь запасной план в кармане.

Я была жутко зла на него. Как он смеет обвинять меня в таком? Еще и в таком тоне. Думает, за эти два года работы с ним я забыла о том, что на самом деле желаю ему смерти. Нет. Я думаю об этом каждый божий день. Я часто подмечаю моменты, когда я могла бы ловко убить его и даже сделать из этого несчастный случай, но что-то меня останавливает. И нет, это даже не наш договор. Скорее, сраная связь отца и дочери.

Я ненавижу его. Слишком сильно. Но я бы никогда не стала за его спиной промышлять таким.

От ярости я сломала кисть в своей руке пополам. Метнула ее в дальний угол. Затем пнула мольберт и закричала от гнева. Агрессия вновь накрыла меня с головой. Я разорвала этот холст. Я перевернула краски. А затем села на пол, прислонившись к стене, и прикрыла глаза.

Слабачка.

Телефон на тумбочке завибрировал. Я медленно встала.

«Герман»

Внутри меня что-то зашевелилось. Я выждала несколько секунд, пытаясь отдышаться, и только потом ответила.

— Алло?

— Здравствуй, Амели.

Буря внутри резко утихла. Холодный расчет наполнил голову. И что-то еще. Азарт?

— Герман? Время одиннадцать вечера.

— Да, я в курсе. Ты не спишь?

— А что?

— Просто я стою под твоим домом. Может, ты могла бы выйти?

Его голос был таким будничным, словно он предлагал мне выпить кофе утром. Я вышла из мастерской и подошла к окну в коридоре. Он действительно стоял за воротами и смотрел прямо на меня. Помахал рукой.

— А если меня отец не выпустит?

— Твой отец уехал в штаб-квартиру.

Ухмылка на моем лице становилась шире.

— А если меня не выпустит охрана?

— Сомневаюсь, что для тебя это проблема. Только если ты сама не хочешь выходить, — наступила небольшая пауза, — или ты хочешь чтобы я сам тебя спас? А, принцесса в башне?

Хитро.

— Десять минут. Жди.

Я тут же отправилась в свою комнату. Я вымыла руки, расплела пучок и переоделась в спортивный кобальтово-синий костюм со стразами. Проверила, чтобы на мне не осталось следов краски. Напоследок нанесла тот самый парфюм, который наношу всегда на встречи с ним. И вышла.

— Амели? Ты куда? — вдруг встретил меня Джетт.

За это время мы неплохо поладили с Джеттом. Хороший парень, скажу я так. Мы с ним даже как-то раз играли в приставку, пока отец был в отъезде. Он мне напоминал хорошего друга. Я узнала, что у него оказывается есть младшая сестра, а родители давно умерли. Сестра сейчас живет с дядей и тетей.

Но Джетту я лишь загадочно улыбнулась и помахала рукой.

— А что мне сказать твоему отцу? — развел он руками в непонимании.

— Скажи, пусть горит в Аду.

С этими словами я вышла. За коваными воротами стоял его черный спорткар, а сам Герман в красной рубашке и черных брюках опирался на его капот. Его галстук чуть ослаблен. Он так красив в своем хаосе. Мне больше нравились его неряшливые образы, чем строгие.

Я встала перед ним. Он не встал с капота. Все также продолжал сканировать меня взглядом. В свете фонарей это выглядело особенно интимно.

— Прокатимся? — смотрит он мне прямо в глаза.

Я лишь улыбнулась. Герману этого хватило, так что он встал и открыл сначала дверь мне, а только потом сел сам. В салоне безумно вкусно пахло его парфюмом. Так что мой аромат смешался с его, делая уникальный.

Мы поехали вперед. Неспешно. Тихо. Я молчала. Ждала, когда он начнет. Он же с какой-то целью приехал, верно?

Но он молчал. Прошло пять минут с момента начала поездки, а он так ничего и не сказал. Расслабленно вел машину, но на меня не смотрел. Зато за эти пять минут я успела заметить бинт на его запястье.

— Куда мы едем? — для начала спросила я.

— У нас нет конечной точки.

Я помолчала еще пару мгновений, а затем продолжила:

— А что с твоей рукой?

— Пока с Леонелем тренировались, он задел меня ножом, — спокойно сказал Герман, а затем посмотрел на меня.

Он наблюдал за моей реакцией. Смотрел, как я отреагирую на упоминание о Леонеле и стану ли беспокоиться.

— Тебе больно?

Он вернул глаза к дороге и все также спокойно, почти безмятежно говорил:

— Боль – это иллюзия. — Загадочно говорит он.

— Что?

— Ноцицепторы передают сигнал в спиной мозг, сигнализируя об опасности. Из спинного мозга идет сигнал в головной мозг, и вот он уже создает боль. Получается, если убрать из этого уравнения головной мозг, то боли на самом деле и не будет существовать?

— Но в этом уравнении головной мозг есть, значит, есть и боль?

— В ней нет смысла. Она предупреждает об опасности, но зачем мне это, если это не правда?

— В нашем мире даже дышать опасно, — задумчиво заговорила я.

Я посмотрела на боковое зеркало. За нами кто-то ехал. Нет, меня это не смутило, мало ли кто может ехать по ночному городу? Меня больше напрягло то, что руки Гарретта на руле сжимались с каждой секундой все крепче и крепче, а мы набирали скорость все стремительней.

Он обнаружил погоню сразу. Последние пару минут мы просто заворачивали на всех поворотах, но я не сразу придала этому значения. А вот он заметил машину сразу и решил проверить. И не ошибся, видимо.

Но его голос оставался спокойным. Он не хотел меня пугать.

— Милая, пригнись, пожалуйста.

Вдруг улыбнулся он мне. Я без колебаний выполнила просьбу, а в следующую секунду услышала звуки выстрелов.

Сука.

Его внимательные глаза смотрели то в зеркало, то вперед. Он достал из кобуры пистолет и повернулся ко мне.

— Подержи руль.

Его голос был также спокоен, но все его тело показывало готовность. Голубые глаза смотрели в мои. На фоне слышались звуки выстрелов. Мы неслись на бешеной скорости по трассе за городом. Я даже не заметила, как мы тут оказались.

Я взяла руль, а Герман высунулся из окна и стал отстреливаться. Когда он сел на место, то я сказала ему:

— Давай местами поменяемся. Я поведу, а ты стреляешь.

Он смотрел на меня секунду, словно думая, насколько хороший я водитель, но в итоге кивнул и мы поменялись ролями. Я взяла руль двумя руками. Через несколько сотен метров будет крутой поворот. Если мы не остановимся или повернем, то вмажемся в скалу.

За нами гналась всего одна машина. Это не наши номера.

— Ты меткий? В бак попасть им сможешь?

— Смогу.

— Тогда когда я досчитаю до трех, ты стреляешь. Раз...

Скала была все ближе. В какой-то момент я резко затормозила, дернула ручник и выкрутила руль. Я резво развернулась назад, едва не задев машиной скалу. И вот, мы уже ехали друг навстречу другу.

— Два...

За тонировкой я не смогла увидеть, кто сидел в машине. Зато хорошо запомнила номер машины.

Их машина резко затормозила, а я отъехала достаточно далеко, чтобы нас не задело взрывом и крикнула:

— ТРИ!

Герман попал точно в цель, и машина взорвалась, врезавшись в скалу. А я вдавила педаль газа, унося ноги отсюда, да поскорее. Отъехав на достаточное расстояние, я остановилась и выдохнула. Герман смотрел на меня странно, думая о чем-то, что я так и не смогла прочесть. Хотя могла бы догадаться о его мыслях.

— Значит, ты и водить умеешь. Зачем тогда постоянно с водителем ездишь?

— Это не моя прихоть, а отца, — в этот раз я даже не солгала, — он считает, что так будет безопаснее.

— И водить ты научилась в Англии, и стрелять из пистолета. Что еще ты умеешь, Амели? — вдруг почти весело спросил Герман.

Пудрить тебе мозги.

Я серьезно посмотрела на него, а потом заметила, что у него на боку кровь.

— Ты ранен.

— Боль – это иллюзия, — насмешливо напомнил он.

Я закатила глаза и достала из кармана телефон.

— Папочке звонишь? — с дебильной ухмылкой смотрел он на меня. Так и подмывало меня дать ему между глаз.

Я осадила его строгим взглядом и набрала номер.

— Данил, нужна помощь. Отцу ни слова.

На том конце раздался сонный голос дяди, который сказал, чтобы я скинула ему геолокацию. Именно это я и сделала. Затем скинула трубку и убрала телефон обратно в карман.

Люблю дядю за то, что ему ничего не нужно объяснять. Он всегда поможет, а лишних вопросов не задаст. Просто потому что практически всегда сам все понимает. Ему можно все рассказать, не боясь, что он расскажет все отцу. Данил всегда был, есть и будет на моей стороне. Не на его.

— Выходи.

Если Герман тут откинется, то мое дело окажется незаконченным. Нет, в теории мне было бы даже проще, ведь проблемы больше нет, но так ведь не интересно? Моя игра уже начата и заканчивать ее мне не хочется. Было что-то в этом мужчине, что я хотела бы разгадать, разглядеть. Забраться ему в душу, в мозг. Нет, я не дам ему здесь умереть. Пусть это будет профессиональный интерес.

Он вышел и облокотился на капот машины. Из раны все еще шла кровь, но он словно ничего не чувствовал. Расслабленно стоял. Возможно, в ШВМ их приучали к боли жестче, чем нас.

— Ты бы хоть ради приличия рану рукой зажал, — серьезно говорила я, — что с тобой сегодня?

У Германа сегодня скачет настроение от меланхоличного к игривомую. Это заставляет меня задаться вопросом, все ли с ним хорошо?

— Со мной все в порядке, — почти ласково улыбнулся мне мужчина.

Я стала расстегивать его рубашку. Вдруг улыбка с его лица сошла, и он внимательно стал смотреть на меня. В воздухе витал его запах и запах крови. Неосознанно я стала дышать глубже.

Я стянула с него рубашку, оголяя торс. Он не сопротивлялся. Лишь наблюдал за тем, что я буду делать дальше. А дальше я просто порвала его рубашку и оторванным куском перевязала рану. Пуля его мало задела, так что можно сказать, что это просто царапина. К тому же кровь уже давно не шла. И он знал это.

Я пересеклась с ним взглядами. Его глаза изучали меня. Каждую мою черту лица, родинки, мелкие шрамы. Словно пытался запечатлеть мой образ в голове. А может так и есть?

Затем, он взял мою руку и положил прямо на рану. Я сразу почувствовала мокрую ткань. Его ладонь теплая, согревающая. Только в этот момент я поняла, как на улице холодно. Приближающаяся зима до этого момента вообще не ощущалась.

— Так лучше.

Мы так и замерли. Смотрели друг другу в глаза, пока моя рука зажимала его рану.

А потом приехал Данил. Он тут же выскочил из машины и подошел к нам.

— Что случилось?

— Герман ранен. За нами была погоня, но мы их подорвали.

Дядя внимательно посмотрел на меня. В его глазах был вопрос. «Он все знает?». Я только еле заметно покачала головой.

***

Герман

Чуть позже

Внизу царил хаос, музыка и стробоскопы. Люди танцевали, пели, пили, сношались, нюхали и курили. Все это в одном помещении, не мешая друг другу. Бары Мантикоры я считал самыми грязными местами города.

Бар, за который я ответственен, находится в самом центре города. Сюда сливаются все сливки этого города. Так вот я считаю это место грязным не из-за действий, которые тут совершают. Пьют, курят и употребляют в любом баре нашего города. Но вот столько лицемерия на один квадратный метр знает не каждый бар. Многие даже не догадываются, как проводят время люди, которых они привыкли считать приличными. Структуры, правительство, меценаты. Все они ошиваются у нас, потому что мы даем им то, в чем они так нуждаются. Они точно знают, что мы не расскажем. Потому что они нам помогают. А пока помогают нам – мы благосклонны.

Каждый человек нуждается в грехе. Это его истинная натура, которую церковь презирает. А люди, которые отрицают это, далеки от Бога. Мы даем людям то, в чем они нуждаются, потому что бары Мантикоры – одни из немногих мест, где человек может показать свою натуру, утолить истинный голод. Тот голод, который призирается «приличным» обществом. Но правда в том, что «приличное» общество просто не может себе позволить утолить этот самый голод. Мы даем людям эту возможность, получая собственную выгоду, но разве плохо, когда обе стороны в плюсе?

Кто-то скажет, что мы наживаемся на грехе и будет прав. Вот только кто решает, что такое грех? Церковь? Закон? Мораль? Впрочем, рассуждения эти не имеют смысла, ведь люди слишком узко мыслят, чтобы понять всю суть нашего дела.

Мой кабинет имел большое окно на первый этаж. Я сидел на кожаном диване прямо напротив окна, а руку холодил стакан с виски. Мой кабинет большой и темный, как в тех самых фильмах о богатых дядьках. Точно также и я сейчас сижу здесь, под светом желтых ламп, в дорогой обстановке. Моя рубашка наполовину расстегнута, а галстук валяется рядом. Раны на теле ноют, но я давно научился игнорировать эту боль.

В кабинет зашел Леонель. Я понял это, даже не оборачиваясь. Его шаги я узнаю из тысячи. Он упал на диван рядом со мной и закинул руку на спинку. Его блондинистая голова откинулась назад и выдохнула.

— Жарковато сегодня. Кондиционер работает? — мужчина ослабил галстук и расстегнул пуговицу, — Слушай, налей мне тоже.

— Сам встань, да налей, — только и сказал я устало.

Блондин только цокнул и встал с дивана. Подойдя к мини-бару, он продолжил свое нытье:

— Мира сегодня весь день про твою Амели болтает, — мою Амели, — и как ей не надоело? Я ей в детстве столько про комиксы не рассказывал, а она тут про эту девчонку, — Лео встал с бокалом и стал писклявым голосом изображать мою сестру, — «Амели так хорошо рисует!», «у Амели такие красивые волосы!», «Амели, Амели, Амели»! Почему она мое имя так часто не произносит?

Я лишь с улыбкой смотрел на лучшего друга. Таким он был не со всеми. Обычно он изображал роль клоуна со всеми, но не со мной. Честно говоря, для меня это дорого: быть тем, с кем он может не прятаться за масками. Даже рядом с Мирой он не всегда такой. Леонель просто стоит и жалуется мне, и вынужден сказать, это дорогого стоит.

— И все-таки я ей не доверяю, — снова упал он на диван, но уже со стаканом, — она явно что-то рыщет. Вот только что ей надо – непонятно. Сначала эта перестрелка, где она четко отстреливается от русских, хотя заявляет, что далека от мира мафии. Потом она что-то рыщет про тебя под предлогом помощи. Теперь еще и эта перестрелка, где она гоняет как на формуле один.

Я не рассказывал ему, что при нашей с ней тренировке позавчера я все-таки в последний момент заметил, что что-то не так. Она странно дернулась, когда падала. Рассказывать об этом Леонелю я не стал, так как вполне возможно, что я просто себя накручиваю и пытаюсь искать то, чего нет.

Я абсолютно точно уверен, что Амели – не такая простая, какой хочет казаться. Как минимум потому что она – одна из немногих девушек в Мантикоре, которая умеет стрелять из пистолета. Они с отцом травят байку о том, что она все это время была в английском пансионе, но что-то тут не складывается. Где она была эти два года, если после смерти матери ее отправили в Англию, когда ей было десять? По идее она должна выпуститься в восемнадцать лет, но так где она была эти два года? Действительно Томас прятал ее от нас?

У меня заболела голова. В последнее время я слишком часто думаю о ней, и меня это тревожит. Я пытаюсь смахнуть все на одержимость своим делом, но глубоко в душе понимаю, что это не так. Что мои мысли о ней не всегда ведут к моей цели. Я могу думать о ее запахе, о ее глазах, о нашем свидании. Она явно пытается крутить мной и хуже всего то, что я ведусь.

— Самое главное, что вся херня с русскими началась после ее появления.

— Лео...

— Нет, погоди. Русским что-то надо. Томас тебе ничего не говорил? А Амели?

— Томас говорит, что русские сошли с ума. Им кто-то гадит, а они на нас думают с чего-то, — устало сделал я глоток. Сегодня выдался тяжелый день.

Леонель налил себе виски со льдом и встал. Посмотрел на меня задумчиво.

— С чего-то? Герман, ты же не тупой...

— Лео, я знаю, — прервал я его, — знаю, что русские не так глупы, чтобы слепо верить в наше предательство. Я и сам думаю об этом большую часть своего дня, — в перерывах, пока не думаю о дочери босса. — Что об Амели... она – хищница. И явно не так проста, как выглядит на первый взгляд. Она напоминает мне меня. Знаешь, когда смотришь ей в глаза, видишь кучу ее тайн, но не можешь понять ни одну.

— Брат, ты меня пугаешь. Давай ты больше никогда не будешь разговаривать так, будто ты в тупом романе, которые читает Мира. Тебе это не идет.

Я запустил в Лео подушкой. Он весело ее поймал и отправил обратно.

— Лео, не забывай о том, что я сам из этого извлекаю выгоду. Она, возможно мой последний шанс узнать правду.

— Это может стоить тебе жизни. — вдруг серьезно сказал лучший друг.

— Не доверяешь мне?

Леонель читался слишком легко. Заглянув в его глаза, я сразу мог прочитать все его мысли, в том числе то, что сейчас он думает, какой я мудак. Но так не работало с Амели. Я не понимал, почему. У меня никогда не было с этим проблем до нее. Я всегда читал людей, но с ней это становится невозможным.

— Я переживаю за тебя. Если она тебя погубит, то кто будет варить мне кофе утром? А кто в сауну со мной случайным вечером пойдет? А с кем мне обсуждать теории заговора про масонов? Мирослава блюет только от одной мысли об этом.

Я толкнул друга. Тот толкнул меня в ответ и нас завязалась шуточная драка. Пока у меня не открылась рана. Лео заметил это первый. Он тут же пошел за аптечкой и пока менял ей повязку, сказал уже серьезно:

— Герман. Пообещай мне, что ты не утонешь в этом деле.

— Я был лучшим по плаванию в Глубине.

— Да, как и во всех остальных дисциплинах, — закатил глаза Леонель, — просто не забывай о том, что даже лучшие тонут. Я не готов тебя терять. Тем более из-за дочки босса.

Я рассмеялся, но рана заболела, так что я прекратил.

— Хорошо, Леонель, обещаю. Если будет сильный риск, я остановлюсь.

Друг улыбнулся. А мне почему-то казалось, что я соврал.