Никита Сарновский и Камилла Трусова

Десять дней реабилитации. Две недели ада, как Камилла называла это про себя. Она смотрела, как другие катаются. Она сидела у бортика с Мишей на коленях, пока нога заживала. Она злилась. Она плакала по ночам в подушку, чтобы Саша не слышала.

И вот - долгожданное разрешение. Камилла вернулась на лёд. Прыжки пока под строжайшим запретом - только скольжение, шаги, вращения. Но она была на льду. Это было главное.

Плющенко, видя её горящие глаза, принял решение.

- Слушайте оба, - сказал он Камилле и Никите, собрав их в тренерской. - До соревновательного сезона ещё два месяца. За это время вы поставите показательный номер. Для закрытия сезона. Драма. Страсть. Чтобы зрители рыдали. Вы - две одинокие планеты, которые сталкиваются. Я нанял хореографа из Питера, но основную работу сделаете сами. У вас есть химия. Используйте её.

Камилла покосилась на Никиту. Он стоял, скрестив руки на груди, и изучал её так же пристально, как она - его.

- Химия? - переспросила Камилла. - У нас химическая война.

- Это один и тот же процесс, - усмехнулся Никита.

Хореограф приехал на следующий день. Им оказалась молодая женщина лет тридцати, с выбритым виском и бесконечной энергией, которая заставляла их повторять одно и то же движение по двадцать раз.

- Ближе! - кричала она. - Вы должны дышать друг другом. Никита, ты держишь её так, будто она бомба. А она - твоё спасение. Камилла, ты смотришь на него как на врага. А он - твой дом. Давайте заново!

Первая полноценная репетиция в хореографическом зале. Лёд сегодня использовали только для отработки скольжений - основную работу делали в тёплом помещении под музыку, которая разрывала душу. Медленная, щемящая мелодия с надрывным виолончельным соло.

Камилла стояла у зеркала, разминая плечи. На ней была чёрная майка и лосины, волосы распущены - хореограф просила, чтобы волосы были свободными, «для драмы». Дверь в зал распахнулась, и вошёл Никита.

Он был после силовой тренировки. Это было видно по всему: футболка прилипла к телу, облепляя каждый рельеф мышц - грудь, плечи, пресс. Лицо раскраснелось. Грудь тяжело вздымалась. И волосы... Волосы были мокрыми, спутанными, торчащими во все стороны, как после урагана. Пряди прилипли ко лбу и вискам. На светлых корнях блестел пот.

Никита вошёл, плюхнулся на офисный стул, стоявший у зеркала, и, не глядя на Камиллу, сказал хрипло:

- Извините, задержался. Тренер по ОФП монстр.

Хореограф только рукой махнула:
- Давайте. С начала. Трусова, встань в позицию.

Никита подкатился на стуле ближе к Камилле - ближе, чем было нужно. Остановился в двух сантиметрах от неё. Поднял голову. Его глаза, воспалённые после тренировки, смотрели на неё снизу вверх.

- Привет, хромоножка, - сказал он. - Выглядишь как ангел, который только что разбил ад.

Камилла не ответила. Она смотрела на его волосы - взъерошенные, влажные, небрежные. И вдруг, повинуясь какому-то древнему, неконтролируемому инстинкту, она протянула руку и запустила пальцы в его макушку.

Грубо. Нежно. Пальцы зарылись в мокрые пряди, взлохматили их ещё сильнее. Она провела рукой от затылка ко лбу, спутывая и без того спутанное. Светлые волосы скользили между её пальцами, оставляя на коже ощущение влаги и тепла.

Никита замер. Его улыбка сползла с лица. Глаза расширились - он явно не ожидал такого. Никто никогда не позволял себе так с ним обращаться. Тренеры - да, но это были холодные деловые касания. А это... Это было что-то другое. Личное. Нежное. Наглое.

Он смотрел на неё снизу вверх, сидя на стуле, абсолютно беззащитный в этом положении. А она - стояла над ним, как королева, которая решила погладить своего льва. И он позволил.

Камилла, закончив, отдернула руку, будто обожглась.

- Чтобы не торчали, - только и сказала она сухо и отошла к станку, делая вид, что тянет мышцы спины.

Никита медленно провёл рукой по волосам, приводя их в порядок, и пробормотал себе под нос с каким-то новым, незнакомым выражением на лице:

- Ну, сумасшедшая...

Хореограф щёлкнула пальцами:
- О! Вот это! Это вы должны нести через весь номер. Это напряжение. Это... это «ты моя, и я твой, но мы ещё не знаем». Работаем.

Они начали репетировать. Час, два, три. Музыка играла на всю громкость. Хореограф заставляла их повторять одни и те же моменты: Никита подходит к Камилле сзади, его руки ложатся ей на талию, она отстраняется. Потом - она падает в его объятия, он ловит её за секунду до касания пола. Их лица в миллиметре друг от друга. Дыхание смешивается. Но они не целуются.

Их номер был пронзительным: он - потерянный мальчик, который ищет свой дом. Она - птица со сломанным крылом, которая разучилась летать. В конце они падают на лёд вместе, но он поднимается первым и протягивает ей руку. А она... она берёт.

К концу репетиции оба были мокрые от пота, но Камилла впервые за долгое время чувствовала что-то кроме злости. Она чувствовала... лёгкость.

Плющенко, зашедший проконтролировать процесс, посмотрел на них с трибуны и сказал хореографу:

- Если на шоу они так же будут смотреть друг на друга, билеты продадут за минуту.

Камилла покраснела. Никита усмехнулся - той самой своей усмешкой. Но теперь в ней не было насмешки. Было что-то тёплое. Искреннее.

Когда они выходили из зала, Никита вдруг остановил её, взяв за локоть.

- Трусова, - сказал он тихо. - Ты сегодня сделала то, чего не делал никто.

- Что именно? - спросила она, хотя знала.

- Ты меня... - он запнулся, подбирая слово. - Обезоружила. Никто не трогал меня вот так. Без разрешения.

Камилла высвободила локоть.

- Привыкай, Сарновский. Это теперь будет часто.

Она ушла. А он остался стоять в коридоре и улыбался как дурак.

С этого дня жест с волосами стал их ритуалом. Незаметным. Привычным. Необходимым. Как дыхание.