Никита Сарновский и Камилла Трусова

Прошло три недели с момента возвращения Камиллы на лёд. Нога зажила хорошо - швы сняли, розовые полосы на голени напоминали о том дне, но боль ушла. Врач разрешил прыжки, но с оговоркой: «Первое время - без фанатизма. Слушай тело».

Камилла слушала. Но её тело говорило на языке, который она не хотела понимать. Оно боялось.

Сегодня был первый день, когда Плющенко поставил её в полноценную тренировочную программу с четверными прыжками. Камилла вышла на лёд рано утром - Никита ещё не приехал, Саша с Макаром были дома с Мишей, который в последние дни капризничал из-за прорезывания зубов. Камилла была одна. И это было страшнее всего.

Она разогналась. Первый заход - на четверной тулуп. Толчок, группировка. В воздухе она поняла: докрутки не хватит. Приземление на две ноги, грязно, с рывком. Хорошо, хоть не упала.

- Ничего, - сказала она себе. - Разминка.

Второй заход - четверной сальхов. Толчок мощнее, вращение быстрее. Но в момент приземления нога подкосилась - та самая, травмированная. Камилла упала на левый бок, больно ударившись копчиком. Вскочила, отряхнулась.

Третий заход. Четверной лутц - её коронный. Она летела, чувствуя, как воздух свистит в ушах, как мышцы работают на пределе. Четыре с половиной оборота. Выезд. Один конёк. Идеально!

Но радость длилась недолго. Четвёртый прыжок - каскад четверной-тройной - закончился падением. Пятый - срыв на полоборота. Шестой - недокрут.

Камилла остановилась посреди катка, тяжело дыша, и вдруг почувствовала, как глаза наполняются слезами. Злость душила её. Она знала, что может прыгать эти чёртовы квады с закрытыми глазами. Но нога предавала. Сознание предавало. Страх предавал.

Она села прямо на лёд. Прямо посреди катка. Поджала колени к груди, обхватила их руками и уткнулась лицом. Волосы рассыпались по спине оранжевым водопадом. Она не плакала - Трусовы не плачут на людях. Но плечи мелко дрожали.

- Ничтожество, - прошептала она. - Трусова-копия. Неудачница. Не умеешь прыгать - убирайся с глаз.

Она не слышала, как открылась дверь раздевалки. Не слышала, как Никита вышел на лёд. Не слышала ни звука его скольжения - он подъехал бесшумно, как хищник. Она почувствовала его присутствие только тогда, когда он сел на лёд прямо за её спиной.

Камилла замерла.

Никита не сказал ни слова. Он просто обнял её со спины. Его грудь прижалась к её спине, руки сомкнулись на её плечах, подбородок лёг на её макушку. Он сидел на льду, она сидела на льду, и они были как две статуи посреди бесконечной белой пустыни.

- Отвали, - сказала Камилла сквозь зубы, но голос предательски дрогнул.

- Не отвалю, - ответил Никита тихо. Голос был низким, тёплым, без обычной насмешки. - Ты сидишь тут уже пятнадцать минут. Я смотрел из раздевалки.

- Подглядывать нехорошо.

- А ты нехорошо себя ведёшь. Прыжки не получаются - это не конец света.

- Ты не понимаешь! - Камилла рванулась, но он держал крепко. - Я должна прыгать! Я - Трусова! Если я не прыгаю четверные, я никто!

- Ты - не «четверные», - голос Никиты стал жёстче. - Ты - Камилла. Ты - человек, который прошёл через разрыв мышцы, смену тренера, грязную подножку и двенадцать швов. И ты сидишь на этом льду, а не в больнице. Это уже победа.

Она хотела возразить, но не смогла. Горло сдавило спазмом.

- Помнишь, что сказал мне твой шурин? - продолжал Никита. - Макар. Он сказал: «Сарновский, ты похож на пса, который таскается за Камиллой». И он прав. Я - тот самый пёс. Я не уйду, пока ты не встанешь. И даже после этого не уйду.

Камилла медленно развернулась к нему лицом. Они сидели на коленях друг напротив друга. Его глаза были серьёзными, без тени привычного цинизма. Пряди волос упали на лоб. Он не улыбался.

Она протянула руку. И взъерошила его волосы. Пальцы зарылись в светлые пряди, взлохматили их, спутали. Никита закрыл глаза - на секунду, будто это прикосновение было единственным, что имело значение.

- Ты... - начала Камилла и запнулась. - Ты прав. Я не сломаюсь. Но я зла. Я зла на себя.

- Хорошо, - кивнул Никита. - Злись. Но злись на льду. Вставай.

Он поднялся первым, протянул ей руку. Камилла взяла. Пальцы сплелись - холодные её, горячие его. Секунда затянулась.

- Ещё один заход, - сказала она. - Если не получится, ты меня жалеешь до конца дня.

- Договорились.

Она разогналась. Заход на четверной тулуп. Прыжок. Один, два, три, четыре оборота. Приземление - чистое, как стекло. Никита свистнул.

- Как тебе такое, Сарновский? - крикнула Камилла, проезжая мимо.

- Это было... приемлемо, - усмехнулся он. - Но лутц покажи.

- Наглец.

Она прыгнула и лутц. Идеально. Плющенко, стоявший у бортика и всё это время молча наблюдавший, только покачал головой.

- Камилла, вы идёте домой. Отдыхать. Ногу беречь, - скомандовал он.

- Но я только разогналась!

- Это приказ.

Камилла вздохнула и поехала к выходу. У самого бортика Никита догнал её и тихо сказал, чтобы никто не слышал:

- Ты - лучшая. Забудь про сегодняшние падения. Они ничего не значат.

- А что значит? - спросила она, не оборачиваясь.

- То, что ты встала. И то, что ты позволила мне обнять тебя.

Она улыбнулась - краешком губ, так, что он всё равно увидел.