Приглашение на званый ужин

Этот вечный приют, вдруг показался мне не таким уж и унылым. Бабушка, моя родная кровь, приехала. Она обещала забрать меня, оформить все эти скучные бумаги и увезти куда-то, где нет скрипучих кроватей и вечного эха чужих шагов. И я безоговорочно верила ей.

- Представляете, - начала я, стараясь придать голосу непринужденности, хотя сердце колотилось где-то в горле, - моя бабушка приехала вчера! Она сказала, что заберет меня!

Гретта медленно подняла голову от книги, которую она, казалось, читала уже целую вечность. Ее взгляд, обычно такой спокойный и проницательный, смягчился.

- Серьезно? Это же... это замечательно! - ее голос был тихим, но искренним. Гретта не была склонна к бурным проявлениям эмоций, но я знала, что она рада за меня.

Джина подскочила с дивана.

- Ой, Мишель, как здорово! Я так рада за тебя! Наконец-то ты выберешься из этой дыры! - ее энтузиазм был настолько заразителен, что я почувствовала, как улыбка сама собой растягивается на моем лице.

- Ты правда думаешь, что она заберет тебя? - спросила Гретта, не отрываясь от книги.

- Да, - ответила я, стараясь звучать уверенно. - Она обещала.

Сегодня бабушка снова приехала. Мы гуляли по саду, и я пыталась впитать каждое ее слово, каждое движение. Но что-то было не так. Она избегала моих вопросов об аварии, в которой погибли родители. Когда я спросила, почему она не хочет говорить об этом, бабушка лишь улыбнулась и сказала:

- Это было давно, Мишель. Лучше не возвращаться к тем темным дням.

Но я чувствовала, что она что-то скрывает. Её глаза мелькали тревогой, а голос - напряженностью.

- Бабушка, - начала я, когда мы снова оказались в гостиной, и солнечный свет уже начал клониться к закату, окрашивая стены в теплые тона, - ты ведь знаешь, что я скучаю по маме и папе? Очень скучаю.

Она кивнула, ее пальцы перебирали рукав платья.

- Конечно, милая. Я знаю.

- И мне кажется, что если бы мы поговорили о том, что случилось... - я запнулась, ища нужные слова. - Может быть, мне стало бы легче. Может, ты бы тоже почувствовала себя лучше.

Бабушка подняла на меня взгляд, и в нем я увидела не только печаль, но и что-то еще - страх? Вину? Или гнев? Она отвела глаза, снова уставившись на свои руки.

- Мишель, - ее голос был едва слышен, - запомни, некоторые вещи лучше оставить в прошлом. Для всех нас. Иначе любопытство может завести не на ту дорогу.

Я почувствовала, как внутри меня нарастает холод. Я хотела спросить, почему, хотела настоять, но что-то в ее позе, в ее молчании, остановило меня. Я видела, как она сжимает губы, как напрягаются ее плечи.

- Хорошо, - прошептала я, чувствуя, как надежда, еще недавно такая яркая, начинает тускнеть. - Я... я поняла тебя.

Но я не понимала. И это незнание, эта стена молчания, которую воздвигла моя собственная бабушка, казалась мне сейчас куда более пугающей, чем все скрипучие кровати и чужие шаги этого места. Я смотрела на нее и впервые за долгое время почувствовала себя совершенно одинокой. Солнечные лучи, казалось, потеряли свой блеск, а запах бабушкиных духов стал каким-то приторным, напоминающим о чем-то, что я не могла вспомнить

Позже, когда вернулась в комнату, я поделилась своими опасениями с подругами.

- Кажется, она что-то скрывает, - сказала я тихо. - Я не знаю, что именно, но это ощущение не покидает меня. Будто она улыбкой прячет не просто страх заговорить о прошлом, а что-то намного серьезнее. Мне кажется, она боится, что если я узнаю правду, все изменится.

Гретта подняла глаза от книги, ее взгляд был спокойным, но в нем читалась осторожность.

- Иногда люди скрывают правду не потому, что хотят навредить, а чтобы защитить. Может, она боится, что ты не справишься с тем, что случилось.

Я кивнула, но внутри меня все равно бурлило. Защитить? От чего? От самой себя? От воспоминаний, которые я пыталась загнать глубоко, чтобы не чувствовать боль? Или от чего-то, что бабушка не хочет, чтобы я узнала?

Джина, как всегда, была полна оптимизма.

- Может, она просто не знает, как начать этот разговор. Иногда взрослым сложно говорить о плохом, особенно с детьми.

Я улыбнулась ей, но улыбка была натянутой. Внутри меня росло беспокойство, которое не отпускало.

Вечером, когда свет в здании стал мягче, а тени удлинились, я снова думала о бабушке. Ее слова, улыбка - все казалось таким знакомым и одновременно чужим. Почему она так боится говорить о том, что случилось? Почему каждый раз, когда я пытаюсь заглянуть за эту маску, она словно отступает, будто прячется за дверь, которую сама же и воздвигла? Мне хотелось верить, что она - мой спасительный якорь, что она действительно хочет помочь, но сердце подсказывало - тут что-то не так.

Я смотрела в панорамное окно, где сад медленно погружался в сумерки.

Тихий скрип двери нарушил полумрак бассейного зала. Вошла Гретта. Она села рядом, не говоря ни слова, просто посмотрела на меня своими спокойными глазами. В ее взгляде не было осуждения, словно она знала, что внутри меня происходит настоящая буря. Мне хотелось выговориться, но слова застревали в горле, и я просто позволила себе на мгновение расслабиться, ощущая ее молчаливую поддержку.

В такие моменты я понимала, как сильно мне нужны эти люди - Гретта, Джина, Дэйв... и Алек. Но даже их присутствие не могло полностью заглушить голос сомнений, который шептал мне, что бабушка - не та, кем кажется.

«Черт бы побрал этого Свена и его проклятое «третье чувство»!» - выругалась я мысленно.

Я закрыла глаза, пытаясь ухватиться за обрывки воспоминаний об аварии. Машина, удар... Но образ автомобиля ускользал, словно туман. Оставался лишь леденящий страх - страх потерять родителей, страх остаться совсем одной. И теперь, когда бабушка появилась с обещанием спасения, я боялась, что за ее добротой скрывается нечто иное, способное принести еще больше боли.

Внезапно в голове всплыл образ ее взгляда - холодного, чуть отстраненного, когда я задавала вопросы. Взгляд человека, знающего больше, чем говорит, и боящегося разоблачения. Но почему? Что такого страшного могла скрывать правда, что даже близкий человек предпочитает молчать?

Я открыла глаза. За окном сгущались сумерки, стирая очертания деревьев в саду. Лишь редкие огоньки фонарей мерцали в темноте, напоминая хрупкие, но живые искорки надежды.

Вдруг в коридоре послышался тихий стук - дверь в зал приоткрылась, и на пороге появился Алек. Его темные глаза блестели в полумраке, а на губах играла привычная ехидная улыбка - та что, всегда раздражала и одновременно завораживала.

- Опять сидишь, будто весь мир рухнул, - пробормотал он, подходя и садясь рядом.

- Я пойду. - встала Гретта, ее голос был мягким.

- Куда? - спросила я.

- Спать, Мишель. Спать. - заговорщически улыбнулась она и, выставив большой палец, удалилась.

- Хочешь, расскажу тебе пару историй, чтобы отвлечь? - предложил Алек.

Я усмехнулась, хотя тяжесть в груди никуда не делась.

- Не думаю, что истории помогут. Но спасибо.

Он покачал головой, словно не веря моим словам, и посмотрел на меня с неожиданной мягкостью.

- Ты слишком много думаешь, щенок. Иногда лучше просто плыть по течению, чем пытаться разгадать все загадки сразу.

Я вздохнула, чувствуя, как напряжение немного спадает. Его слова были просты, но в них была доля правды. Я часто пыталась контролировать все, цепляясь за каждую деталь, каждую тень прошлого, словно это могло изменить ход событий. Но жизнь редко подчиняется логике и планам.

- Может, ты и прав, - тихо сказала я, - но иногда мне кажется, что если я отпущу все это, то потеряю себя.

Он улыбнулся, и в его взгляде мелькнула та самая ехидная искорка, которая всегда заставляла меня одновременно раздражаться и чувствовать себя живой.

- Потерять себя - это страшно, - согласился он, - но иногда, чтобы обрести что-то настоящее, нужно сначала потерять то, что кажется важным.

- Да ты философ, оказывается! - я со смехом стукнула его в плечо.

- Не борзей, щенок! Я ведь и зубы показать могу, - усмехнулся Алек.

- Знаю. - ответила я, и в этот раз его шутка не вызвала раздражения, а лишь легкую улыбку.

Мы сидели в тишине, слушая, как сад за окном погружается в ночную безмятежность. И все же, с Алеком мне было спокойно.

Я вздохнула, чувствуя, как напряжение, сковывавшее меня весь вечер, постепенно отступает. Впервые за долгое время я почувствовала легкое облегчение. Возможно, дело было в словах Алекса, возможно, в молчаливой поддержке Гретты, а может быть, просто в том, что я больше не была одна со своими страхами.

Алек, заметив мое изменившееся настроение, мягко улыбнулся.

- Ну что, щенок, полегчало? - спросил он, и в его голосе не было привычной насмешки, только теплота.

Я кивнула, не в силах произнести ни слова. Слова были не нужны. В этот момент мы понимали друг друга без них.

- Хорошо, - сказал он, и его улыбка стала шире. - А теперь, может, все-таки послушаешь пару историй? Для полного комплекта.

Я рассмеялась, и этот смех, такой легкий и искренний, показался мне самой настоящей победой над собой.

- Хорошо, - согласилась я. - Рассказывай.

***

Сырой воздух коридора обволакивал их, словно саван. Лампочка в конце мерцала, изредка бросая тусклый свет на облупившуюся краску и разбросанные обрывки бумаги. Ни души - только эхо их голосов, резкое и болезненное.

- Почему ты так со мной? - голос Джины дрожал, но в нем звучала не только обида, но и отчаянная надежда. - Почему ты не понимаешь?

- Ты хоть понимаешь, что творишь?! - голос Дэйва был хриплым, пропитанным усталостью и чем-то еще, что он сам не мог до конца определить.

Он стоял, скрестив руки на груди, его силуэт казался еще более угловатым в тусклом свете, пробивающемся откуда-то сверху.

Джина, напротив, была сгорблена, ее плечи дрожали. Слезы текли по ее щекам, оставляя мокрые дорожки на бледной коже. Она не пыталась их вытереть, словно позволяя им смыть с себя всю ту боль и отчаяние, что накопились внутри.

- Ты ведешь себя так, будто я враг, - прошептала она, не в силах сдержать слезы. - Но я... я просто боюсь. Боюсь, что если скажу правду, ты уйдешь.

- Какую правду?

- Я просто... я не могу больше так.

- Не можешь больше так? - в его голосе прозвучала горькая усмешка. - Ты же сама ведешь себя странно!

- Я не хотела! - голос Джины внезапно сорвался. Она подняла голову, и в полумраке Дэйв увидел блеск ее глаз, отражающий тусклый свет. - Ты думаешь, мне это нравится? Думаешь, я наслаждаюсь тем, что приходится делать?!

Девушка сделала шаг к нему, ее движения были неуверенными, словно она боялась упасть. Напряжение в воздухе стало почти осязаемым. Дэйв почувствовал, как его собственное сердце забилось быстрее, не от страха, а от чего-то совершенно иного, чего он не ожидал.

- Я... я не знаю, что ты имеешь в виду, Джина, - он старался не смотреть ей в глаза, но взгляд сам собой притягивался к ее лицу.

- Ты не знаешь? - она горько рассмеялась. - Ты правда не знаешь, Дэйв?

Джина сделала еще шаг, и слезы, наконец, прорвались.

- Ты мне нравишься. Всегда нравился. С тех самых пор, как мы впервые встретились в этом проклятом детском доме! Я пыталась скрыть это, пыталась быть сильной, но... я не могу больше.

Дэйв замер. Его глаза расширились от неожиданности, а потом он отвернулся, словно пытаясь спрятать собственные чувства.

- Я... - он промолчал, словно не зная, что сказать. - Мне нужно время.

Мир вокруг него словно остановился. Слова Джины, произнесенные с такой искренностью и болью, обрушились на него, как лавина. Он ошеломленно смотрел на нее, пытаясь осмыслить услышанное. Его мозг отказывался принимать эту информацию, она не вписывалась в ту картину мира, которую он так тщательно выстраивал.

Неловкость, густая и липкая, окутала их. Он чувствовал, как его щеки заливает краска, как сердце безумно колотится. Он хотел что-то сказать, что-то сделать, но слова застряли в горле, а руки казались чужими.

Он не мог. Не сейчас. Не здесь.

Сделав глубокий вдох, который, казалось, не принес облегчения, Дэйв отступил. Он не смотрел на нее, когда говорил.

- Мне нужно идти.

Он развернулся и, не дожидаясь ответа, зашагал прочь по темному коридору. Каждый его шаг отдавался эхом, словно прощание. Он не оглядывался. Не мог.

Позади него раздался тихий всхлип. Джина, оставленная одна, медленно сползла по холодной стене. Ее колени подогнулись, и она осела на пол, обхватив себя руками. Горькие, беззвучные рыдания сотрясали ее тело, эхом отражаясь в пустоте, где только что звучали ее признания. Она закрыла глаза, пытаясь спрятаться от мира, но даже в темноте перед глазами стояло его лицо - ошеломленное, испуганное, а затем - решительное в своем уходе. Это было хуже, чем гнев, хуже, чем презрение. Это было полное, абсолютное отрицание. И в этом отрицании она чувствовала себя уничтоженной. Она провела рукой по стене, ощущая шершавую, холодную поверхность. Это было единственное, что казалось реальным в этот момент. Внутри все горело - не только от боли, но и от долгожданного облегчения. Она не хотела больше прятаться за маской равнодушия. Но теперь, когда правда вырвалась наружу, коридор казался еще темнее, а тишина - еще громче.

Джина подняла голову и посмотрела на мерцающий свет в конце коридора. Он казался таким далеким, почти недостижимым. Но где-то глубоко внутри, зародилась крошечная искра. Надежда на то, что чувства, которые она так долго скрывала, не будут отвергнуты, что Дэйв не уйдет навсегда.

Она встала, сжав ладони в кулаки, прерывисто вздохнула и улыбнулась.

- Я должна быть сильной. Верно. Нужно смотреть на все через улыбку. - Джина уверенно смахнула слезу с щеки и пошла в свою комнату, но резко остановилась. По спине пробежали мурашки. Те самые, когда она ощущала чье-то присутствие. Холодное и опасное присутствие...

Она обернулась и вгляделась в конец коридора. Кромешная тьма...

- Неужто что-то произойдет? - прошептала она, - Нет! Не думай о плохом. Думай только о хорошем!

Она кивнула сама себе и, напоследок осмотрев коридор, побежала в комнату от греха подальше.